На следующей ступени развития семилопастных колец на щитке появляется второй орнамент. Он представляет собой заштрихованную полосу, заходящую в каждую лопасть острыми городками. Самой поздней чертой семилопастных колец явилась секяровидная форма лопастей. Как правило, секировидные лопасти и второй орнамент связаны друг с другом, но есть редкие кольца со скругленными лопастями и со вторым орнаментом (Беседы, курган 11: Покровсксе, курган 15).
Семилопастные простые кольца со вторым орнаментом на щитке, с се-кировидными лопастями, с обязательными боковыми колечками (по одному, редко по два-три с каждой стороны) и с размерами большими, чем у семилопастных колец начала XII в., найдены вместе с витыми браслетами (в частности, все сложновитые браслеты встречаются только с этими семи-лопастными) и никогда не сопровождаются золочеными бусами, бубенчиками с крестовидной прорезью и завязанными браслетами. В кургане 8 Митяевской группы с такими семилопастными кольцами найдено овальное кресало середины XII—XIII в. В Новгороде обнаружено Два развитых семилопастных кольца в слоях конца XII — начале XIII в. Эти развитые семилопастные кольца, как и сложновитые браслеты, относятся к стадиям II—III вятических курганов. Их можно датировать второй половиной XII—XIII в. Изредка развитые семилопастные кольца сопровождаются более ранними формами (Волково, курган 31; Серешж, раскопки 1966 г., погребение 5; Матвеевская, Серафимо-Знаменский скит; Палецкие, курган 4). Такие погребения можно датировать в пределах середины — второй половины XII в.
Семилопастные развитые (и производные от них трехлопастные) наибольших размеров являются позднейшими среди лопастных (Дубки, курган 5; Орешково, курган 3; Никольское, курган I — J0; йславское; Саларево; Зюзиыо; Лобаново; Чертаново, курган 4) и бесспорно относятся к ХШ в. Косвенным подтверждением этой даты служит замечание В. И. Сизова — А. В. Арциховского о том, что изображения на квадрифолийных перстнях и? Шмаровского клада и Никоновского кургана (где найдены семилопаст-ное ажурное и трехлопастные кружевные кольца) напоминают фантастических животных владимиро-суздальского зодчества первой половины XIII в.
Сложные лопастные кольца — производные от простых развитых семи-лопастных— (решетчатые, подзорчатые, ажурные и кружевные) большей частью сопровождаются простыми семилопастными кольцами развитого-вида. Из 19 погребений и 2 (Шмаровского и Белевского) кладов, в которых встречаются дериваты простых семилопастных колец, 4 погребения и Шма-ровский клад содержат только сложнолопастные кольца, без простых, а в остальных 15 погребениях и Белевском кладе /сложные лопастные кольца сопровождаются простыми семилопастными развитых форм. Очевидно, они датируются XIII в.
Пятилопастные простые височные кольца не являются поздними производными от простых семилопастных. В основном пятилопастные кольца найдены в погребениях вместе с более ранними семилопастными, без витых браслетов и без сложных лопастных колец: из 12 погребений с простыми пятилопастными кольцами витые браслеты встречены в трех, причем в двух случаях это ранние витые браслеты — тройные. В третьем случае пятилопастное простое кольцо попало в погребение Ивино 1 вместе с пятилопастным подзорчатым кольцом, с развитыми семилопастными кольцами и со еложновит ыми браслетами. Еще в 1940 г. было высказано соображение о том, что простые пятилопастные кольца следует датировать не XIII, а XII в. Простые пятилопастные кольца в памятниках XIII в. ие встречаются.
Несколько десятков семилопастных колец имеют орнамент иа лопастях или (реже) в центре щитка. Большей частью это прочерченный и реже литой орнамент. Очевидно, В. И. Сизов неправильно считал литой «арабский» орнамент более ранним по отношению к обычному русскому второму орнаменту на щитке. Ведь все кольца с орнаментом на лопастях или в центре щитка обязательно имеют второй орнамент. Как правило, дополнительно орнаментируются развитые крупные семилопастные кольца самого позднего вида.

По современной классификации древнерусских украшений, «эволюционный ряд семилопастных височных колец состоит из 13 типов, генетически друг с другом связанных». 1 тип — простые, остальные 12 — более сложные: сростнозубцовые, решетчатые, подзорчатые, ажурные («и подзорчаты и решетчаты») кружевные, семиязычковые, простые, семиязычковые подзорчатые, семиязычковые ажурные, пятилопастные простые, пятилопастные подзорчатые, пятиязычковые кружевные, трехлопастные кружевные.
Простые семилопастные височные кольца встречаются одинаково часто в вятических курганах всех трех стадий, датированных А. В. Арциховским XII, XIII и XIV вв. Сложные лопастные височные кольца датированы А. В. Арциховским XIII или XIV в. Когда создавалась эта типология, на 565 простых семилопастных колец одного типа было известно лишь 48 экземпляров остальных 12 сложных типов, причем 13 из 48 происходили из одного клада (Белевскогс). К настоящему времени простых семилопастных височных колец известно вдвое больше, а сложных — лишь на несколько экземпляров и то за счет пятилопастных и сростнозубцовых. Сложные лопастные встречаются в погребениях очень редко. Многочисленные же простые семилопастные подразделяются на виды, очень отличающиеся друг от друга. Впервые различие внутри простых семилопастных височных колец заметил Б. А. Рыбаков: «Интересно развитие семилопастных височных колец: древнейшие из них с округлорасширенными лопастями сменяются секировидными лопастями». Я хочу более подробно обосновать положение о типологическом и хронологическом различии внутри простых семилопастных височных колец.
Вятические курганы с семилопастными кольцами датируются XII— XIII вв. Но в пределах этих двух столетий существовали более ранние и более поздние виды простых семилопастных колец.
Для ранней даты семилопастных важное значение имеет то обстоятельство, что с монетами XI в. они ни разу не встречены. Поэтому я считаю правильным тезис А. В. Арциховского о том, что «вятическая I стадия в целом моложе погребений с монетами XI в. и сама она не может быть древнее XII в,»
Семилопастные височные кольца редко, но встречаются вместе с такими вещами XI в., как золоченые и серебреные стеклянные бусы и бубенчики с крестовидной прорезью.
Золоченые и серебреные бусы характерны для XI — начала XII в., что доказано неоднократно. В Гнездовских курганах X — начала XI в. ни разу не встречены золоченые бусы; в вятических курганах XII—XIII вв. они встречаются редко. Новгородская хронология подтверждает датировку золоченых бус XI — началом XII в. Бубенчики с крестовидной прорезью датируются X—XI вв.: в Гнездовских курганах найдены бубенчики только с крестовидной прорезью, на Екимауцком городище X в.— тоже. Эти же бубенчики абсолютно преобладают и в радимических курганах XI в. По новгородской хронологии, бубенчики с крестовидной прорезью существовали в X—XI вв. В вятических курганах XII—XIII вв. уже абсолютно преобладают более поздние бубенчики со щелевидной прорезью. В 262 известных мне погребениях и кладах с лопастными височными кольцами золоченые бусы встречены 16 раз, бубенчики с крестовидной прорезью — 8 раз и 1 раз встречены те и другие вместе. Какие же именно семилопастные кольца встречены вместе с этими наиболее ранними видами вещей в вятических погребениях?
Самым ранним семилопастным кольцом, очевидно, нужно считать то, что было положено в погребение вместе с бубенчиком с крестовидной прорезью и с ожерельем из золоченых и серебреных бус,— это кольцо из кургана у Черного ручья Ельнинского района Смоленской области.

Итак, приведенные аналогии позволяют предполагать, что в Тушкове и Старой Ладоге найдены части нагрудных украшений — центральные бляшки, к которым прикреплялись различные привески. О том, какого характера были эти привески, можно судить по другому украшению, найденному в Тушкове неподалеку от первого, на берегу древнего ручья. Это литая бронзовая привеска в виде гусиной лапы, какие часто встречаются среди финно-угорских вещей X—XI вв. А. А. Спицын пишет, что они появляются в X в., распространены в XI и исчезают в XII в. Такие привески могли соединяться с центральной бляшкой при помощи короткой цепочки или одного только проволочного колечка, продевавшегося в отверстия привески и бляшки. Все три бляшки — из Тушкова, с Бородинского городища и из Старой Ладоги — сломаны и не имеют нижнего конца. Поэтому реконструировать украшение полностью не представляется возможным. Вероятно, во все колечки вставлялись привески, но не обязательно одинаковой формы (цепочки, бубенчики, гусиные лапы и т. п.), а на конце могло быть какое-нибудь острие, как у копоушек, или такая же привеска, как и по бокам. Словом, описываемые нами находки относятся к типу так называемых шумящих привесок, характерных для финно-угорских племен.
То обстоятельство, что в Тушкове и на Бородинском городище найдены части этих украшений, немаловажно. Оба эти памятника находятся в области славянской колонизации. В. В. Седов, обнаружив среди вещей Бородинского городища семилопастные височные кольца, отмечает, что эти места были колонизованы вятичами. Материал из Тушкова Городка — сплошь древнерусский. Но, видимо, в ранний период существования поселка, в конце XI — начале XII в. (может быть, даже до постройки первых укреплений), славянское население его было связано с северо-восточными ж северо-западными финно-угорскими племенами. О северо-западных связях свидетельствует найденный в том же горизонте под валом наконечник копья, имеющий точные аналогии в приладожских курганах.

Городище Тушков Городок в верховьях Москвы-реки, на правом ее бе-рогу (Можайский район Московской области), имеет довольно мощный культурный слой. Раскопками, которые велись в течение трех полевых сезонов, установлено, что этот слой делится на два горизонта: верхний отложился в XIV—XVI вв., а нижний — в XI—XIII вв. Судя по тому, что под древний вал уходит лишь тонкая полоска культурного слоя, Тушков был неукрепленным поселением очень недолго и вскоре стал городом и крепостью . Через центр поселка протекал в древности ручей, который сыграл в дальнейшем большую роль при устройстве крепости. В начальный период существования Тушкова, в XI в., ручей, с его пологим левым и крутым правым берегами, видимо, делил городок на две части. В то время через ручей был перекинут деревянный мост.
При расчистке остатков этого моста между досками нашли часть сильно коррозированного бронзового украшения, оказавшегося длинной фигурной бляшкой с приливами в виде колечек по краям. Центральная ее полоса занята орнаментом, имитирующим плетение. Бляшка того же типа, но более крупная, ажурная, найдена значительно западнее Тушкова, на Бородинском городище. Гораздо ближе типологически к тушковской находке бляшка из раскопок Н. И. Репникова в Старой Ладоге. Г. П. Гроздилов и П. Н. Третьяков считают эту вещь «северо-восточной», указывая аналогии среди находок в бассейне Камы и в поздних погребениях Котловского могильника. Однако в Кот-ловском могильнике нет сколько-нибудь близкой аналогии бляшкам из Старой Ладоги и Тушкова, о которых идет речь в данном случае. Мы нашли их в известной коллекции Теплоуховых, опубликованной А. А. Спицыным в «Древностях камской чуди» . Одно такое украшение найдено у дер. Михалевой Чердынского уезда Пермской губернии, другое — ус. Рождественского на р. Обве. А. А. Спицын называет их «костыльками» для прикрепления подвесок. Дата обоих «костыльков» — XI в. Бляшка из Тушкова относится к нижнему пласту культурного слоя XI—XIII вв. и также может быть датирована XI в. Староладожское украшение было найдено во втором слое Земляного городища, т. е. в слое XI—XIII вв. В курганах Южного Приладожья есть украшения, не тождественные этим бляшкам-«костылькам», но близкие им по характеру. Это продолговатые орна-ментированные щитки с колечками по сторонам, к которым прикреплены цепочки с копоушками и разными миниатюрными предметами на концах. «Из некоторых находок видно,— пишет Н. Е. Бранденбург,— что они носились в составе нагрудных украшений». Судя по находкам в одном из погребений вместе со щитками просверленных дирхемов VIII и X вв., дата их — не позднее XI в.

ЗАГАДОЧНАЯ НАДПИСЬ НАЧАЛА XI в. ИЗ НОВГОРОДА

Исторические события в Новгороде в первой четверти XI в. подтверждают нашу точку зрения. По сообщениям новгородских летописей, именно в тот период в Новгороде находилась многочисленная варяжская дружина, нанятая в 1015 г. новгородским князем Ярославом Владимировичем для борьбы против притязаний его отца — киевского князя Владимира Святославича.
Варяги, стоявшие в Новгороде с 1015 г., стали вести себя бесцеремонно, творить насилие. Возмущенные их безобразиями новгородцы в одну ш ночей 1016 .г. перебили много варягов на Парамюновом дворе. Часть варягов бежала из порода в княжеское село Ракому, где находился князь Ярослав.
Варяжская наемная дружина Ярослава была весьма внушительной. Даже после избиения новгородцами она насчитывала 1000 воинов — четверть всего войска, собранного Ярославом в Новгороде перед походом на Святюполка Окаянного. Ярослав разбил Святополка и занял Киев. Через два года Святополк с помощью польского короля Болеслава одерживает победу над Ярославом, и поляки начинают хозяйничать в Киеве и других южных городах Руси. Бежавший в Новгород Ярослав на собранные новгородцами деньги нанимает новую варяжскую дружину, с помощью новгородского войска одерживает победу над приведенными Святополком печенежскими войсками и отнимает у поляков занятые ими русские города. В 1024 г. ему снова приходится нанимать за морем варяжскую дружину для борьбы за Киев, но эта дружина почти полностью была перебита на иоле боя северянами Мстислава Тмутараканского.
Как видно из летописей, с 1015 по 1024 г. варяжские дружины в Новгороде находились неоднократно. Особенно долго варяжская дружина стояла в Новгороде в 1015—1016 гг. Поэтому есть все основания предполагать, что найденные в Новгороде руническая азбука и наша загадочная надпись относятся именно к 1015—1016 гг., когда стоявшие здесь варяжские дружинники могли обучать друг друга или новгородцев своей грамоте и изучать славянский язык и грамоту.
Последний раз варяги были наняты Ярославом в 1036 г., когда Киев осадили печенеги. После этого о варяжских войсках в Новгороде лето-писцы не упоминают, да и вообще о варягах (купцах) не пишут в течение 150 лет, т. е. до второй половины XII в.
Сопоставляя обстоятельства находки загадочной надписи с историческими событиями, мы предполагаем, что эта надпись может относиться к рунической тайнописи. Окончательное решение вопроса о принадлежности и содержании этой надписи — дело специалистов-языковедов.

ЗАГАДОЧНАЯ НАДПИСЬ НАЧАЛА XI в. ИЗ НОВГОРОДА

В 1956 г. в Неревском конце Новгорода во время археологических раскопок, возглавляемых А. В. Арциховским, был найден обломок ребра коровы с загадочной надписью. Находка залегала на глубине около 5,5 м в слое 25 строительного яруса, который датируется по археологическим и дендрохронологичеоким данным первой четвертью XI в. Она найдена в 6 м к югу от Козьмодемьянской и в 3 м к западу от Великой улиц древнего Новгорода, на территории усадьбы, которая позднее, в XIV—XV т., принадлежала боярскому роду Онцифоровичей — потомков героя Невской битвы Миши Новгородца.
Надпись вырезана (процарапана) остро отточенным концом ножа на внешней стороне дистальной половины 4—6 левого ребра коровы. Не исключено, что перед нанесением надписи это ребро подверглось небольшой предварительной обработке — снятию незначительной части слоя для выравнивания поверхности под надпись. Длина обломка ребра c надписью 176 мм, ширина 23—35 мм, толщина 3—7 мм. Перед надписью прочерчена геометрическая фигура в форме конверта. Размер фигуры 34 (ширина ребра) X 22—27 мм.
Надпись состоит из 35 знаков, расположенных в две с половиной строки справа от геометрической фигуры. Среди знаков некоторые аналогичны знакам рунического алфавита. Другие имеют сходство с буквами древне-тюркского и древнеславянского алфавитов. Но большинство знаков не имеет аналогий и совершенно отлично от букв упомянутых алфавитов.
Первым впечатлением было, что эта надпись руническая, подобная найденной в Новгороде в 1958 г. Но специалисты рунологи и тюркологи, которым была показана надпись, отрицают ее принадлежность к этим письменам. Не похожа она, по мнению М. И. Стеблпна-Каменского, и на руническую тайнопись. Г. Ф. Турчанинов высказал предположение, что она, вероятно, представляет собой слоговую славянскую тайнопись, существовавшую до глаголицы и кириллицы, но пока еще не расшифрованную. Если это так, то к загадочным аликановским надписям прибавляется еще одна.
И юсе же некоторые обстоятельства, связанные с находкой, дают основание предполагать, что публикуемая загадочная наделись, вероятнее всего, относится к руническим. Заранее оговорюсь, что я не специалист по надписям и мои доводы по этому вопросу носят только исторический и логический характер.
Надпись сделана на кости животного, как и надпись с руническим алфавитом, опубликованная Э. А. Мажашьгм. Обе эти надписи были найдены на территории одной и той же усадьбы, в 35 м одна от другой, в ненарушенном слое 25 строительного яруса и датируются первой четвертью XI в. (то дендрохронологии — 1006—1025 гг.). Предположение Э. А. Макаева, что рунический алфавит из Новгорода может .относиться к концу XI или даже к XII в., не обосновано убедительными данными и, видимо, ошибочно. Кроме совпадений места находок, даты и материала, обе надписи написаны совершенно аналогичным способом. Едва ли можно считать эти совпадения случайными.

Продолжение следует...

Эпическое произведение сперва рассказывало только о том, что было. Это могло быть историческое предание, историческая песнь, слава герою, плач по герое и т. д. Уже в этих первых исторических произведениях была доля художественного обобщения и осмысления истории, ибо рассказ о единичном факте не уничтожает возможности художественного обобщения. Затем, с течением времени события и исторические лица все больше трансформировались, все больше обрастали вымыслом. Произведение переходило в другой жанр, с другой степенью и с другим качеством художественного обобщения. Появлялась былина. Но и былина осознавалась все же как «правда». Народ стремился бережно сохранить имена, географические названия, историческую канву рассказа. Следующий этап нарастания вымысла в сюжете превращал былину в богатырскую сказку.
Выясняя конкретную историческую основу былины и сравнивая историческое событие с его трансформацией в былине, исследователь открывает для с&бя. возможность изучить художественный вымысел, художественное обобщение, исторические идеалы и представления парода.
Все попытки определения эпохи или исторической формации, к которой относится былина, на основе крайне общих соображений, без определения того исходного исторического факта, который имеется ЙВ виду былиной, отличаются гораздо большим субъективизмом и произволом, чем разыскания представителей «исторической школы».
Без выяснения конкретных исторических фактов исследователь в определении исторических взглядов народа не может пойти дальше самых общих фраз о патриотизме народа, о его ненависти к врагу-захватчику и решимости оборонять родину, о его ненависти к боярству и пр. Естественно, что этими общими фразами не может удовлетвориться пи историк, ни фольклорист.
Специфика художественного (обобщения существует, но, как показывают факты отношения самих носителей былин и их слушателей к исполняемым ими произведениям, она такова, что требует самого широкого привлечения именно историков к изучению русского эпоса. Без участия историков русский эпос изучать бесплодно.

Продолжение следует...

Возникает вопрос, существовало ли в средние века такое же отношение к былине, какое существовало в XIX в. при А. Ф. Гильфердинге и при других первых собирателях? На это мы находим в летописях вполне определенные ответы.
Историки летописания выяснили, что многие сведения летописи име-ют в 'своей основе сведения, почерпнутые из былин. Следовательно, летописцы рассматривали былины как своего рода исторический источник и не сомневались в том, что былина рассказывает о действительно имевших место событиях и о действительно существовавших лицах.
Если «историческая школа» в области изучения эпоса видела в записях летописей о героях былин по преимуществу свидетельства о действительно существовавших лицах, то теперь по большей части в этих записях историки летописания усматривают отражение эпоса. Факт этот неоспоримо говорит о том, что «художественное сознание» средневековья видело в богатырях исторических лиц, рассматривало былевой эпос как рассказ о конкретных «единичных событиях» русской истории и о конкретных действительно существовавших лицах.
А. А. Шахматов отметил былинное происхождение рассказа Влади-мирского полихрона Фотия о «храбрах», принимавших участие в Калкской битве. Былинного происхождения многочисленные известия Никоновской летописи о богатырях Родмане, Рагдае Удалом, Могуте, Добрыне и других. Различные и разноречивые сведения об Александре Поповиче в русских летописях (во Владимирском полихроне Фотия, в ТЬерском сборнике 1534 г., в Никоновской летописи и специальной повести об Александре Поповиче) свидетельствуют о том, что и последний воспринимался как историческое лицо. Летописцы отождествляли Сатка Сытинича в Новгородской первой летописи с былинным героем Сатком Богатым и приурочивали к определенным годам существование посадника Васьки Буслаева.
Приведенные факты говорят о том, что рассматривать «былину» в том же плане, как мы рассматриваем произведение современной художественной литературы с откровенным художественным вымыслом в его основе, нет никаких оснований. Это было бы недопустимой модернизацией исторического сознания сказителей и их слушателей.
Так же точно совершенно невозможны для средневекового сознания различного рода предположения о том, что под видом одной эпохи в былине или в исторической песне подразумевается другая, под видом одних лиц изображаются другие и т. д. Перенесение современных нам явлений художественной аллюзии в средние веска так же точно модернизирует старое художественное сознание.
Художественное обобщение в былине, как и в русской средневековой литературе, шло от единичного исторического факта, от конкретного ис-торического лица и конкретного исторического события.

Продолжение следует...

О той же вере сказителей и слушателей в действительность рассказываемых в былине событий говорят и другие собиратели. Былины — с точки зрения сказителей — выражают не вымысел, а историческую «быль». Об этом свидетельствуют и замечания, которые сказитель вставляет но время исполнения былины. Собиратель С. И. Гуляев отмечает, что сказитель Леонтий Тупицын был убежден в истине того, о чем поется в былинах.
Характерно, что когда сказительница М. Д. Кришополенова попала в Москву, для нее Москва была прежде всего городом русской истории, местом, где совершались те или иные события, о которых она знала по историческим песням 13.
Наше эстетическое сознание позволяет увлекаться созданиями художе-ственного воображения чистого вида — с явно вымышленными героями и явно вымышленным сюжетом. Мы сочувствуем героям, которых мы признаем при этом созданием художественной фантазии. Но для средневекового читателя сомнение в действительности рассказываемого разрушало художественное впечатление. Поэтому в средневековых произведениях до XVII в. так редки открыто вымышленные герои, неисторические имена действующих лиц. Вымысел в средние века претендовал быть правдой. Сходно обстоит дело и в фольклоре. Народ не знал современных форм художественного вымысла, как не знали их и средневековые книжники.
Когда сказитель начинает сознавать, что былина рассказывает «враки»,— этим убивается и в нем самом, и в его слушателях художественное впечатление от былины. Сказители-«скептики», о которых говорит А. Ф. Гильфердинг, не менее показательны с этой точки зрения, чем сказители, безусловно уверенные в исторической правдивости всего, о чем рассказывает былина. Ведь сама оценка былины с точки прения соответствия или несоответствия ее действительности говорит о существенности именно этого момента.
Никто не станет оценивать произведения Чехова или Достоевского с точки зрения степени точности воспроизведения ими реально имевших место фактов или прототипов героев. Но сказитель-«скептик», который говорит про былину — «враки», выражает тем самым и ее оценку. Такого сказителя былина интересует несравненно меньше, чем сказителя, который видит в былине «единичный исторический факт» и конкретные исторические имена.
Напомню и о том, что пишет Р. Липец об отношении М. С. Крюковой к исполняемым ею былинам: «Крюкова относится к былинам, как к неписанной истории. За редким исключением, события былин для нее — подлинная действительность, персонажи их — живые люди».
Таковы важные для решения вопроса об историчности былин свиде-тельства собирателей былин, исследователей, знавших былину в непосредственном исполнении и имевших возможность общаться со сказителями.

Продолжение следует...

В задачу настоящей краткой статьи не может войти рассмотрение всего сложного и обширного вопроса об отношении художественной специфики былевого эпоса к конкретным историческим событиям и историческим именам. Я бы хотел только напомнить некоторые, не учитываемые в полемике факты отношения самих носителей былевого эпоса к исторической сути исполняемых ими произведений. А факты эти очень существенны.
Я думаю, что А. П. Якафтымов неправ, когда утверждает, что «только эстетическим обаянием обусловливается живой интерес простого народа к былине». Для сказителя и его слушателей былина рассказывает прежде всего правду, историю. Художественность, разумеется, не противоречит этой правде, а позволяет ее лучше выявить.
Вот, что писал А. Ф. Гильфердинт в статье «Олонецкая губерния и ее народные рапсоды»: «Без веры в чудесное невозможно, чтобы продолжала жить природного, непосредственною жизнию эпическая поэзия. Когда человек усомнится, чтобы богатырь мог носить палицу в сорок пуд или один положить на месте целое войско,— эпическая поэзия в нем убита. А множество признаков убедили меня, что севернорусский крестьянин, поющий былины, и огромное большинство тех, которые его слушают, безусловно верят в истину чудес, какие в былине изображаются». Далее А. Ф. Гильфердииг приводит конкретный пример того, как его провожатый крестьянин воспринял пение былины сказителем Андреем Сорокиным, и пишет, заключая: «Словом, мой провожатый слушал всю эту былину г такой же верою в действительность того, что в ней рассказывается, как если бы дело шло о событии вчерашнего дня, правда необыкновенном и удивительном, но тем не менее вполне достоверным. То же самое наблюдение мне пришлось делать много paз. Иногда сам певец былин, когда заставишь петь его с расстановкою, необходимою для описывания, вставляет между стихами свои комментарии, и комментарии эти свидетельствуют, что он вполне живет мыслию в том мире, который воспевает. Так, например, Никифор Прохоров сопровождал (События, описываемые им в былине о Михаиле Потыке, такими замечаниями: «Каково, братцы, три месяца прожить в земле!», или «Вишь поганая амея, выдумала еще хитрить», или «Вот подумаешь, бабьи уловки каковы» и т. д. Когда со стороны какого-нибудь из грамотеев заявляется сомнение, действительно ли все было так, как поется в былине, рапсод объясняет дело весьма просто: «В старипу-дс люди были вовсе не такие, как теперь». Только от двух сказителей я слышал .выражение некоторого неверия; и тот и другой не только грамотные, по и начетчики, один перешедший из раскола в единоверие, другой недавно «ос ф ар вверившийся». И тот и другой говорили мне, что им трудно верится, будто богатыри действительно имели такую силу, какая им приписывается в былинах, будто, например, Илья Муромец мог побить сразу 40 тысяч разбойников, но что они поют так, потому что так слышали от отца. Но эти скептики составляют самые редкие исключения. Огромное большинство живет еще вполне под господством эпического миросозерцания».

Продолжение следует...

Новые »