КАЗЕННЫЕ КУЗНЕЦЫ НА РУСИ XVII В.

Полное или частичное освобождение от обложения оброком, деньгами и натурой было и в том случае, новда на носад из других городов присылались кузнецы для (выполнения государственных заказов. Так случилось в 1680 г., когда из Болохова в Севск прислали 12 кузнецов с «лехкою снастью». Вскоре между кузнецами и посадскими людьми начались раш-ри из-за раскладки податей. Обиженные кузнецы обратились в Москву с жалобой на то, что «работали они на Москве на Бархатном и на Пушечном дворе кузнечную всякую работу. ;да они же де были на службах для ружейные всякие полковые железные работы IB полках бояр и воевод по 6 день. А ныне по указу (великого государя работают они всякую желез-ную починку по 3 день переменяюсь] пополам на две половины, а боло-ховичи посацкие люди кузнечную их работу ставят ни (во что и верстают их всякими «клады и денежными оброки с собою в ряд. И в Волхове они всякую работу работают почасту».
Освобождение или значительное облегчение оброка при выполнении казенных работ, видимо, стало одной из традиционных и самых существенных льгот для казенных кузнецов. Об этом (говорит грамота 1657 г. князю Ивану Федоровичу Давыдову. К этому времени за тяглицами Бронной слободы накопился значительный долг — околю 348 р., из которых они уплатили 248 р. 50 к. Оставшиеся 100 рублей царь «имати с них не велел, потому что они за те оброчные деньги в Оружейном приказе делают всякую государеву оружейную поделку». Известно, что ремесленные казенные слободы не представляли единых по составу групп, среди них была значительная прослойка людей, не принадлежащих >к разряду государевых мастеров. Вероятнее всего, с них и собирали налог в Бронной слободе, а остальная часть жителей освобождалась от него или получала льготы.
У казенных кузнецов был староста, который вел все дела кузнецов с правительством по многим административно-хозяйственным вопросам. Значение старосты, а следовательно, и стоявшего за ним объединения казенных кузнецов к середине XVII в. было настолько большим, что Уложение в главе 24 налагает штраф за нанесение (оскорбления старосте самопального кузнечного дела.
Оплата работы казенных кузнецов складывалась из двух видов — натуральной и денежной, причем как та, так и другая была подвержена колебаниям, зависящим и от состояния экономики страны в данном году (цены на продукты, урожай, подготовка к войне и т. п.), и от особенностей положения кузнецов на местах: их численности, величины правительственных заказов, наличия сырья и многого другого. Чаще всего денежная оплата шла за счет питейного сбора, несколько реже — из таможенных поступлений. В этом случае деньги, минуя московские приказы, поступали прямо от кабацких ж таможенных голов к кузнецам.
У казенных кузнецов всегда была потребность, кроме выполнения го-сударевых заказов, работать на рынок, и, (вероятнее всего, правительство в обычное время не могло не считаться с этим желанием. Есть целый ряд документов, указывающих на то, что кузнецы и «ружейники продавали в значительном количестве орудия труда и даже оружие. Видимо, правительственные заказы для казенных кузнецов, несмотря на частые войны, не могли загрузить кузнецов полностью, и [правительство допускало работу на рынок. Двусторонняя экономическая зависимость кузнепов была фактом, который обычно учитывался (правительством. При определении цены государственных заказов прежде всего выяснялась стоимость аналогичных изделий на рынке. Цена на сырье, уголь, дрова и инструмент принималась в (Соображение при этих сделках. Интересно по этому поводу донесение 1633 г. из Устюжны. Правительство требовало «в день и иочь наспех без всякого мотчания» сковать 100 000 ядер, основываясь на цене прошлых лет,— ©а пуд 20 ядер 18 алтын. Но кузнецы решительно запро-тестовали, ссылаясь на повысившиеся цены на железо и отсутствие угля. Требуя повышенной оплаты, они (работали «оплошно», утверждая, что «без денег им ковать нечем». Дальше конфликт развивался следующим образом. Воевода купил железо и, выковав из него ядра, убедился, что требования кузнецов справедливы. После этого он послал царю вместе со своим донесением челобитную кузнецов. Конец столкновоояия неизвестен, но любопытно, что самый чувствительный (для обеих сторон вопрос решался с учетом всего многообразия ситуации, а истолкование ее воеводой — без обычных угроз — можно отнести за счет его житейского благоразумия (Или же затруднительного положения правительства в то время.

КАЗЕННЫЕ КУЗНЕЦЫ НА РУСИ XVII В.

Нередко оплата кузнечной работы (как и других видов ремесла) производилась хлебным жалованием. А для мастеров Оружейной палаты выдача государева и хлебного жалования приобрела форму закона. Кроме того, государевым мастерам как привилегированной части нередко к «корму» добавлялось полотно, суконная одежда и т. д. Впрочем, есть свидетельство, что в исключительных случаях правительство прибегало к дополнительным выдачам не только в Москве, но и вне пределов столицы, В Карпове было «новоприбранных пушкарей и затинщиков 28 человек, да казенный кузнец. Дано им в Карпове государева денежного жалования и на дворовые строения по десять рублев человеку... А то государево жалование давано им по государеву указу да по государевой грамоты».
Зависимость кузнечного ремесла от государева и его потребностей оказывалась и на обучении. При нехватке казенных или вольных кузнецов, особенно во вновь возникавших городах-крепостях, которых так много строилось при Михаиле Федоровиче и ото сыне, правительство прибегало
к насильственной вербовке учеников из детей не только ремесленников, но и солдат, как это случилось при постройке Троицка в 1701 г. Су-ществовал указ, предписывавший отдавать солдатских детей, которые «недоросли кузнечного ремесла», в службу или в «оружейные кузнецы».
Принудительная посылка ремесленников в другие города и вызов их в Москву стали обычным явлением ш практике московских приказов: каменщики, кирпичники, скорняки, плотники, иногда портные по приказу правительства высылались из одного города в другой9. Но только постоянная потребность в кузнецах, главным образом в военном деле, создала прочную традицию, сложившуюся в систему правил и требований. Если искать общие причины таких своеобразных форм организации ремесленников Московской Руси, то следует обратить внимание иа то, что эта практика хорошо согласовывалась со всей системой феодально-крепостнических норм с их характерным стремлением закрепить за феодалами и государством все права над человеческой личностью, прибегая как ,к экономическому, так и внеэкономическому принуждению.
Подведем итоги:
В XVII в. окончательно складываются слободы «казенных кузнецов», занятых выполнением государственных, главным образом военных заказов.
Влияние государственных интересов сказывалось на экономических и технических сторонах кузнечного ремесла. Вопросы обучения, наследования профессии, переселение и выход из посада кузнецов контролируются государством с особой строгостью.
Связь с военным делом приводила к тому, что часто кузнецы рас-сматривались как служилые люди с особыми правами и обязанностями. Таким образом, правительство уже в XVII в. начинает создавать при войсках формирования, обслуживающие технические потребности армии. Опыт организации таких формирований особенно пригодился России в XVIII в., когда осуществился переход к регулярным войсковым единицам, обслуживавшимся столь же регулярными вспомогательными подразделениями.

КАЗЕННЫЕ КУЗНЕЦЫ НА РУСИ XVII В.

Положение казенных кузнецов — малоизученная сторона экономической и социальной жизни Руси XVII в. Кузнечное ремесло было одним из самых необходимых и широко распространенных в стране. Удовлетворяя насущные потребности населения, оно вместе с тем было тесно связано с государственными интересами, так как кузнецы изготовляли оружие и крепостное снаряжение. Это вызывало к ним повышенный и постоянный интерес правительства. В XVII в. была создана привилегированная группа так называемых казенных Кузнецов с особыми правами на посаде.
Стремление правительства обеспечить постоянное выполнение военных заказав привело к возникновению казенных кузнечных слобод. Такие слободки были образованы в Москве и Туле. Вероятно, звание казенного кузнеца не столько было связано с принадлежностью к определенной слободе, сколько носило характер личной воинской (службы государству. Об этом свидетельствует, например, грамота, написанная Иваном Пушкиным во времена Михаила Федоровича: «Приехав на твою государеву службу на Тулу велено пересмотреть детей боярских и стрельцов и казаков и всяких тульских жилецких людей конных и пеших с пищалями и со всякими бои и пересмотря велено подать роспись, и места всяким людям указати, где жому в осадное время быть и по твоему государеву указу я, холоп твой, для осаднова времени посылал переписывать на Тулу на посад всяких жилецких людей, посадного голову Михаила Незнамова, да туленина сына боярокова Михаила Абакумова. И посадный голова Михаил Незыамов, да Михаил Абакзмов пришедь в съезжею избу сказал передо мною, холопом твои, что казенные кузнецы (Староста Ивашко Раков с товарищи твоего государева указу не послушали, переписывать и себя и детей, и братьи и племянников и захребетников для осаднова времени в приход воинских людей по местам быть не дали и их, де, государь, хотели бить и о том, государь, мне холопу своему, вели свой, государь, указ учинить». Совершенно ясно, что казенные кузнецы перечисляются в этой грамоте наряду с военными по льготам и обязанностям.
При постройке Царева Борисова по обычаю XVII в. туда были посланы служилые люди, начавшие строительство города. Вскоре обнаружилась нехватка кузнецов. Федор Сурин носпешил сообщить об этом патриарху Никону: «И я, холоп твой, город служилыми людьми строю, а как, государь, город служилыми людьми отделаю и в проезжих, государь, башнях у ворот пробоев и засовов и замков поделать некому, не чем, потому что казенных кузнецов со мною, холопом твоим, не послано, а в Цареве Борисове городище (кузнецов нет ж железа, государь, купить негде, потому что город стал в степи, от городов далеко и у служилых, государь, людей, которые город рубят, топоры и заступы и скобели и черты и просеки ломаю тц а, а поделать некому». И здесь мы видим, что кузнецы рассматриваются как служилые люди, а когда обнаруживается нехватка ремесленников, то это считается упущением в формировании войска. Поэтому не удивительно, что, пополняя войско, московское правительство в список рядом со стрельцами ставит Кузнецов. В 1647 г. йгнашке Вередеревскому велено было в Карпове «прибрать... в государеву службу в драгунскую, и в стрелецкую, и в пушкари, и в затинщики, и в казенные кузнецы».
Казенные кузнецы и сами смотрели на свою работу как на государеву службу со всеми ее тяготами. В 1667 г., после ухода из тульской казенной слободы нескольких кузнецов, ну да был послан представитель Оружейной палаты Викула Извольский с наказом: «В съезжей избе допросить подлинно и меж ими (казенными кузнецами.— А. Н.) разыскать для чего они из кузнецкие слободы вышли, сколь давно». Из расспросов выяснилось, что большинство из кузнецов «отстало»; от ремесла из-за того, что «после отцов своих остались малы», одни нанялись торговлей, другие были «выведены» из казенной слободы по указу государя, так как не знали своего ремесла. В отписке обращает на себя внимание фраза, в которой один из детей кузнецов говорит: «А слуябы де с казаками кузнечную и по се мест не служили и никакова тягла с ними не тянули». Видимо, к середине XVII в. для рядового жителя казенного посада его профессия часто связывалась с военными государственными обязанностями.
В разряд казенных кузнецов попадали наиболее квалифицированные мастера. Обязанности этих кузнецов, подчас довольно тяжелые, уравновешивались в какой-то степени рядом привилегий. Одной из главных привилегий было полное или частичное освобождение от тягла. В 1630 г. воеводе в Тулу от имени Михаила Федоровича была послана «память»: «Указали мы на Туле тульским оброчным кузнецам, которые живут на оброчных землях и ведомы во Владимирской чети, быти на Туле... И как к тебе ся наша грамота придет и ты б тульским оброчным кузнецам велел быть на Туле в наших казенных самопальных мастерах и оброку с них впредь имать не велел».

Анализ курганных материалов и картографические сопоставления вполне определенно свидетельствуют, что смоленско-полоцкие кривичи как отдельная этнографическая единица восточного славянства сформировались в результате расселения славян на территории одной из племенных групп древних балтов (потомков носителей днепро-двинской культуры) и ассимиляции последних. Формирование псковских кривичей связано с прибалтийско-финским субстратным элементом.
В связи с этим возникает предположение о субстратном происхождении коньковых амулетов смоленско-полоцких кривичей. Некоторое своеобразие курганов с находками таких амулетов, кажется, свидетельствует в пользу этого предположения. Так, среди курганов с находками коньковых привесок имеется немало насыпей, содержащих захоронения на специальной подсыпке (Жилые Горы, Харлапово, Трухоново, Калихновщина, Щуков-щина). Такие курганы известны главным образом в тех областях, где в формировании славянского населения активное участие принимали балты. Два кургана с находками коньковых амулетов (Калихновщина, Селище) имели каменный покров того типа, который характерен для западнобалт-ских племен. В большинстве могильников с находками рассматриваемых амулетов встречены захоронения с восточной ориентировкой (Бочарово, Вирков, Влазовичи, Грозивец, Калихновщина, Колчино, Коханы, Паново, Полицы, Селище, Смяличи, Сукромля, Трашковичи, Трухоново, Устиж, Федово, Харлапово, Эсьмоны). Следовательно, эти находки происходят в значительной степени из могильников, где имеются погребения славянизированных балтов. Наконец, нагрудные цепи, постоянно находимые в захоронениях с коньками-амулетами, являются специфически прибалтийским украшением.
В курганах тех древнерусских областей, где славяне не соприкасались с древнебалтским населением, эти украшения, как правило, не встречаются.
Известно, что культ коня был весьма популярен у древних балтов. Возможно, ношение коньков-амулетов смоленскими кривичами и полочанами было связано с древним балтским культом коня.
В этой связи становится понятным распространение коньковых амулетов курганного типа в памятниках древних латышских племен. Распространяясь путем торговли, эти привески оседали там, где для них была благодатная почва. Латгалы, судя по всем археологическим данным, были ближайшим и, по-видимому, родственным племенем днепро-двинской племенной группе балтов. Поэтому основная часть прибалтийских находок коньков курганного типа происходит именно с латгальской территории.
Предположению о происхождении коньковых привесок курганного типа под воздействием балтского субстрата, на первый взгляд, противоречит то обстоятельство, что в памятниках днепро-двинских балтов I тысячелетия н. э. неизвестны их прототипы. Этот факт, с одной стороны, можно объяснить полной неизученностью погребальных памятников этого субстратного населения, а с другой — тем, что коньковые привески могли появиться уже у славяноязычного населения, не имея прототипов в памятниках местных балтов.
Появление этих амулетов могло быть связано не с древней производственной традицией, а с религиозными языческими представлениями субстратного населения.

К XII в. и, может быть, к началу XIII в. относятся подобные находки из захоронений в подкурганных могильных ямах (Акулин Бор, Бочарово, Грозивец, Харлапово, Вирков, Воздвиженье) и из жальничных погребений (Полипы, Савиновщина). Коньковая привеска из жальничного погребения в дер. Савиновщина найдена в комплексе с витым четверным браслетом (XII—XIII вв.). К началу XIII в. относится конек-амулет рассматриваемого типа (но без циркульной орнаментации), найденный в Новгороде. Таким образом, изучаемые предметы были распространены в течение нескольких столетий — от X до XIII в.
Ареал амулетов-коньков охватывает северные земли восточнославянской территории, а наибольшая концентрация их наблюдается в области расселения смоленско-полоцкой группы кривичей. С территории Смоленской и Полоцкой земель происходит около 2/з курганных находок коньковых амулетов. О том, что такие амулеты были характерны почти исключительно для смоленских кривичей и полочан, можно судить и по анализу сопровождающих украшений. Хотя в области расселения радимичей, дреговичей и северян найдены единичные амулеты-коньки, они ни разу не были встречены совместно с этноопределяющими украшениями этих племен. Вятичеокий курганный инвентарь вполне определенно свидетельствует о нехарактерности коньковых амулетов для этого племени. Зато в комплексе с браслетообразными завязанными височными кольцами рассматриваемые амулеты встречены не менее 12 раз (Андреевское, Венцы, Вашловское, Жилые Горы, Калихновщина, Колчино, Мазиново, Шлицы, Саки, Удрай, Харлапово). У псковских кривичей браслетообразные завязанные височные кольца не получили распространения. В их курганах, характеризующихся зольной прослойкой в основании, найден только один коньковый амулет (Калихновщина, курган 70).
Почти совсем нет коньковых амулетов и в курганах Поильменья — центральной части территории новгородских словен. По-видимому, коньковые привески не были свойственны и этой этнической части восточного славянства. Правда, в шести курганах коньковые амулеты найдены совместно с ромбощитковыми височными кольцами (Каменка, Новоселки, Саки, Селище, Угрюмово, Харлапово). Но почти все эти находки происходят из тех восточнославянских областей, где появление ромбощитковых височных колец, по всей вероятности, обусловлено территориальным смешением словен с кривичами вследствие инфильтрации первых в области кривичского расселения.
Находки коньков-амулетов в северных и северо-восточных районах древнерусской территории не противоречат предлагаемому выводу, поскольку все они происходят из тех областей Восточной Европы, где кривичская колонизация несомненна. Кроме древнерусской территории, аналогичные амулеты в количестве 14 экземпляров найдены в Прибалтике, главным образом на памятниках древних латышских племен. Одна коньковая привеска рассматриваемого типа найдена в Скандинавии, одна — в Пермском крае. Не исключено, что последние две находки попали в отдаленные от Смоленска и Полоцка земли в результате торговых взаимоотношений. Что касается прибалтийских находок, то их распространение, по-видимому, обусловлено несколько иными обстоятельствами.
При редпении вопроса, почему коньковые амулеты получили распрост ранение только у части кривичей, нужно обратить внимание на причины, приведшие к дифференциации этого племени. Членение кривичей на смо-ленско-полоцких и псковских обусловлено наличием различных субстратов.

Зооморфные привески-амулеты не являются специфичными деталями восточнославянского женского костюма. Количество курганных захоронений, в которых они найдены, по сравнению с числом исследованных древнерусских курганов очень невелико (менее 1%). На восточнославянских землях зооморфные привески распределены крайне неравномерно. Почти все они встречены в курганах северной части древнерусской территории, там, где славяне соприкасались с изоязычным населением, и совсем неизвестны в южнорусских землях (Киевщина, Волынь, Поднестровье). Часть зооморфных амулетов, снабженных бахромой из шумящих подвесок («утиные лапки», бутылочнообразные бубенчики), принадлежит к числу типичных финно-угорских украшений. Их появление в древнерусских курганах обусловлено контактом славян с финноязычными племенами и связанным с ним ассимиляционным процессом.
Однако в коллекции вещей из древнерусских курганов имеются зооморфные украшения — амулеты, по-видимому, не связанные с финно-угорским миром. К ним принадлежат, в частности, пластинчатые привески в виде конька. Форма их стандартна: на голове стилизованные уши, хвост загнут вверх и образует колечко для подвешивания, ноги согнуты. Тело конька всегда украшено циркульным орнаментом. Стандартная форма этих привесок и сосредоточение их на Смоленщине дали основание Б. А. Рыбакову высказать предположение об изготовлении их в одном центре — в Смоленске или поблизости от него.
Рассматриваемые коньковые привески обычно встречаются вместе с другими амулетами, среди которых наиболее часты бронзовые привески-ложечки (свыше 20), бубенчики (около 20), просверленные зубы животных (более 10) и косточки сливы или иных плодов. Реже коньковые привески сопровождаются бронзовыми привесками — гребнями, ключами, игольниками и крестиками. Эти амулеты носили обычно на груди на специальных цепочках, реже в составе ожерелий. Пожалуй, цепочка являлась почти обязательной составной частью амулетных привесок. Длина цепочек различна — от весьма длинных (свыше 1 м) до коротких, состоящих из трех — пяти звеньев. Цепочки прикреплялись к одежде при помощи одного из звеньев, которое, видимо, продевалось сквозь ткань. Лишь в очень редких случаях для закрепления цепочек на одежде использовали пряжки (Бочарово, Гочево, Щуковщина) или черепаховидные фибулы (Ашераден). В составе шейных ожерелий коньки-привески встречены лишь дважды. В Люциноком могильнике ожерелье, в которое входил коньковый амулет, состояло из раковин каури и бубенчиков. В ожерелье из кургана в Виркове, кроме конька, входили бронзовые бусы и монетовидные привески. Иногда коньки привешивались при помощи кожаных ремешков.
Как правило, амулеты помещали на груди с левой стороны. Исключения немногочисленны. В одном из курганов Ярославского Поволжья (Воздвиженье) амулет, состоящий из конька рассматриваемого типа, ложечки, ключа и бубенчиков, был найден у тазовых костей погребенного с правой стороны. Такое же положение цепочки с амулетами — коньком, ложечкой и плодовой косточкой — отмечено еще в одном кургане Волго-Клязьмин-ского междуречья (Исаково). Обе эти находки обнаружены в древней мерянской земле. Такие типично финно-угорские привески, как полые уточки и некоторые шумящие подвески, финское население носило ниже пояса. Можно думать, что расположение коньковых амулетов в Воздвиженском и исаковском погребениях среди тазовых костей обусловлено местной финно-угорской традицией.
Монетные находки дают основание для точной хронологии коньковых привесок рассматриваемого типа. Наиболее ранние из них на древнерусской территории происходят из Пановских курганов и Федовского грунтового могильника, где коньки найдены в комплексе с монетами X в. И то и другое захоронения с коньковыми амулетами датируются, по-видимому, первой половиной XI в. К X в. относится аналогичная коньковая привеска из Ашераденского могильника. Не исключено, что такие привески были в X в. и у славян, но из-за господства обряда трупосожжения не сохранились до наших дней. Одна из новгородских находок стратиграфически датируется началом XI в. С монетами XI в. коньковые привески найдены пять раз (Воздвиженье, Калихновщина, Каменка, Саки, Щуковщина).

В целом округлые и биконические сосуды типа Пеньковки коренным образом отличаются от вытянутых и почти непрофилированных сосудов типа Колочина и Тушемли. Однако отдельные формы с ребром и сравнительно слабо выраженной профилировкой, известные на некоторых памятниках типа Пеньковки, а также несколько биконических сосудов, найденных на Десне (Кветунь, Посудичи), позволяют говорить о взаимном влиянии культур северного и южного ареала. Особенно ощутимы связи этих культур на левобережье Днепра, где в последнее время открыт ряд новых памятников в бассейнах Сулы и Пела. Пеньковские сосуды проникают на левобережье далеко на восток, найдены они и при раскопках салтовского могильника на Северском Донце. Точно так же памятники северного ареала продвигались к югу и, возможно, с этим движением связаны находки в Поднепровье северных балтеких вещей с выемчатыми эмалями. Несмотря на некоторые точки соприкосновения, различия керамических комплексов Пеньковки и Колочина — Тушемли настолько велики, что нельзя согласиться с П. Н. Третьяковым в том, что «реберчатая керамика, характерная для ранних тясминских, надпорожских и верхнебугских поселений, могла иметь лишь верхнеднепровское происхождение». Этому выводу П. Н. Третьякова противоречит еще то обстоятельство, что пеньковская керамика, по-видимому, имела некоторые местные корни.
Многие исследователи отрицают полностью связь между керамикой типа Пеньковки и керамическим комплексом черняховской культуры30. Однако среди лепной керамики черняховской культуры значительное место, занимают сосуды с округлым и биконическим туловом, в общих чертах близкие пеньковским. Особенно часто эти сосуды встречаются в северных районах распространения черняховских памятников — в северной части Среднего Поднепровья, бассейнах Южного и Западного Буга (Компаний, Шуровка, Косаново, Бовшив, Рипнев и др.). Черты сходства между Черняховскими и пеньковскими памятниками суммированы Э. А. Сымоновичем. Следует отметить, что в черняховских комплексах сосуды, близкие пеньковским, составляют лишь незначительную часть и никогда не бывают представлены в чистом виде. По-видимому, только часть населения, оставившего Черняховскую культуру, приняла впоследствии участие в создании культуры типа Пеньковки. Население начала второй половины I тысячелетия восприняло лишь некоторые местные черты, в частности биконические формы керамики. Точно так же славянские племена на западе и северо-западе славянского мира восприняли биконические сосуды эпохи переселения народов и создали своеобразные формы керамики, например торновский тип сосудов, характерный для лужичан в междуречье Одера и Эльбы, и ребристые формы сосудов в северной части Польши.
На нескольких памятниках типа Пеньковки встречены единичные сосуды, относящиеся к типу Корчак, например на поселении у с. Семенки на Южном Буге. Гораздо больше на пеньковских памятниках керамики типа Луки-Райковецкой. Она появляется на сравнительно ранних поселениях (Луг I и II около Пеньковки), сосуществует с типично пеньковскими биконическими и округлобокими сосудами в одних комплексах и постепен-но вытесняет их. На более поздних памятниках (поселения у сел Самчинцы, Коржовка, Макаров Остров) лепные и гончарные сосуды типа Луки-Райковецкой господствуют, хотя изредка еще попадаются старые биконические формы. Так как керамика типа Луки-Райковецкой типологически не связывается с пеньковской посудой, а имеет прямые генетические корни в керамике типа Корчак, то приходится признать, что более северная славянская культура постепенно проникает в область распространения пеньковских памятников и подчиняет их себе. Дальнейшее развитие славянской культуры южного ареала было прервано в конце I тысячелетия нашествием кочевых племен.
Различия в керамике трех локальных групп памятников середины и начала второй половины I тысячелетия н. э., известных в Верхнем и Среднем Поднепровье, нельзя объяснить разным уровнем развития культуры и экономики, как это пытается делать Э. А. Сымонович35. Каждая из этих групп отличается особенностями материальной культуры, имеет особое происхождение, свой путь развития и находится в определенных отноше-ниях со славянской культурой конца I — начала II тысячелетия н. э., что является решающим при постановке вопроса об этнической принадлежности археологических культур второй половины I тысячелетия.

Последовательная преемственность керамики типа Корчак и достоверно славянской посуды конца I — начала II тысячелетия н. э., которая прослеживается и по типологическому развитию керамики, и по стратиграфическим наблюдениям, тесная связь этой керамики с культурой западных славян, распространение корчакских памятников на территории с древней славянской гидрономикой — все это несомненно доказывает славянскую принадлежность памятников с керамикой типа Корчак.
Э. А. Сымонович сближает корчакские сосуды с сосудами из городища Колочин. Помимо «общего стиля» керамики, который выражается в наличии «удлиненно-баночных форм», что само по себе еще очень неопределенно, он указывает на отдельные формы биконических сосудов и сосудов с валиком под венчиком, встреченные в Корчаке. Первая из этих форм представлена в Корчаке сравнительно низкими и широкими сосудами с резко выраженной биконичностью. Она не имеет ничего общего с колочин-скими высокими сосудами с ребром в средней части тулова и почти цилиндрическим верхом. Вторая особенность — валик под венчиком сосуда — встречается в Корчаке на горшках с .выпуклыми плечиками и туловом, а не на баночных, почти непрофилированных сосудах, как в Колочине. «Плечистость» сосудов из Корчака имеет гораздо большее значение, чем склонен думать Э. А. Сымонович, так как это один из характерных признаков поздней славянской керамики. Сосуд корчакского профиля, который упоминает Э. А. Сымонович, был найден около Колочинского городища и принадлежал именно завоевателям, уничтожившим это городище; никакого отношения к керамическому комплексу Колочина он не имеет. Но самое существенное различие между корчакской и колочинской керамикой заключается в их дальнейшей судьбе: развитие сосудов типа Корчак привело к возникновению средневековой славянской керамики, тогда как развитие колочинской керамики было прервано распространением чуждой культуры.
Южнее ареала памятников типа Корчак, в Среднем Поднепровье и по верхнему течению Южного Буга в начале второй половины тысячелетия н. э. были распространены памятники третьей группы — типа Пеньковки. На наиболее ранних памятниках этой группы (в урочище Молочарня на р. Тясмин, на некоторых поселениях Надпорожья, у сел Семенки и Гайворон на Южном Буге и др.) основной формой керамики являются сосуды с округлым или биконическим туловом. В отличие от двух предшествующих групп керамики у сосудов типа Пеньковки высота почти равна их наибольшему диаметру, поэтому они не кажутся такими удлиненными, как сосуды типа Корчак или Колочин. Наибольшее расширение у пеньковских сосудов обычно находится на середине высоты, а диаметры дна и горла у них почти равны, от этого сосуды производят впечатление или шаровидных или, при выраженном перегибе тулова, ребристых. Большинство сосудов имеет короткий и прямой или отогнутый наружу венчик, а биконические сосуды часто бывают совсем без венчика. Некоторые сосуды под горлом украшены налепным валиком.

Материалы верхнего слоя Тушемли связываются с более ранними слоями на этом же городище и с другими ранними памятниками Смоленщины, принадлежавшими несомненно балтскому населению.
Связь этого материала с более поздней славянской культурой не прослеживается. Поэтому П. Н. Третьяков считает, что «группировка восточных балтов, обитавшая в Верхнем Посожье, была потеснена, а может быть, и разгромлена славянским населением». В результате этого разгрома в середине или конце VIII в. городища балтов были сожжены, а на местах их славяне стали хоронить своих покойников в длинных курганах. «Керамика, происходящая из длинных курганов, совсем не похожа на посуду местных балтов. Это сосуды с отчетливо профилированной шейкой, нередко орнаментированные по плечикам гребенчатыми штампами». Такая же картина наблюдается в Акатове, где над могильником с керамикой, близкой посуде Тушемли и Колочина, были насыпаны курганы, содержавшие совсем другую, хорошо профилированную посуду.
Такой же разрыв между культурой типа Колочин — Тушемля и достоверной славянской роменско-боршевской культурой существует и в южной части Верхнего Поднепровья. Так, в Колочине «посуда позднейшего времени, видимо, принесенная чуждыми племенами, разорившими городище, также резко отличается своими особенностями от обоих типов горшков середины I тысячелетия н. э.». Эта посуда позднейшего времени представлена горшками с хорошо выраженными плечиками и сковородками ромен-ского облика. Завоевателям, принесшим эту посуду, принадлежала и полуземлянка с печью-каменкой, открытая Э. А. Сымоновичем около Колочинского городища. Точно так же керамика могильника у с. Кветунь на Десне, аналогичная колочинской, по мнению П. Н. Третьякова, заметно отличается от роменской. Следовательно, и в южной части Верхнего По-днепровья в последних веках I тысячелетия н. э. происходит смена населения, что признает и Э. А. Сымонович. Здесь, так же как и в северной части Верхнего Поднепровья, культура местного, дославянского, населения вытесняется пришлой славянской культурой.
Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, бассейнов Сожа, Десны и Березины позволил В. Н.Топорову и О. Н. Трубачеву прийти к выводу, что с самой отдаленной древности основным этническим компонентом на исследуемой территории вплоть до бассейна Припяти и Сейма на юге были балты. Значительное количество балтийских гидронимов и сплошной, довольно равномерный характер их распределения свидетельствуют об относительно недавнем пребывании балтов на этой территории — еще в первых веках II тысячелетия н. э. Постепенно это балтское население было ассимилировано славянами. Этот вывод лингвистов полностью согласуется с археологическими материалами: во всем Верхнем Поднепровье до последних веков I тысячелетия н. э. существуют единообразные памятники, а затем распространяется отличная от них культура славян.
Археологические памятники середины и начала второй половины I тысячелетия н. э., характеризующиеся сосудами типа Корчак, были распространены на правобережье Днепра, южнее Припяти, до Западного Буга. Сосуды типа Корчак представлены высокими стройными горшками с коническим туловом, слегка суженным горлом и коротким, почти прямым венчиком. В отличие от посуды типа Колочина и Тушемли все горшки кор-чакского типа имеют наибольшее расширение в верхней части тулова и у них определенно выражены плечики. Но наиболее существенной особенностью керамики типа Корчак является ее непосредственная генетическая связь с более поздней, несомненно славянской керамикой конца I — начала II тысячелетия н. э. Эта преемственность хорошо прослеживается по материалу городища Хотомель и ряда памятников, раскопанных в последние годы в окрестностях Житомира. Здесь, около с. Корчак, исследовано несколько поселений с очень однородной и наиболее типичной керамикой ранних форм. На более поздних поселениях у сел Буки и Тетеревка наряду с типичной корчакской керамикой появляются сосуды с более отогнутым венчиком, сильно выраженными плечиками, иногда несколько приземистые. На этой керамике изредка появляется ямочный орнамент по венчику и волнистый по тулову. На еще более позднем поселении в урочище Шумск на р. Гнилопяти, относящемся уже к концу I тысячелетия я. э., господствуют сосуды развитых форм, с сильной профилировкой верхней части (керамика типа Луки-Райковецкой). На этом же поселении появляются примитивные типы гончарной посуды, которые позднее распространены на памятниках времени Киевской Руси.
Ранние сосуды типа Корчак на правобережье Днепра, отличающиеся строго выдержанной формой и определенными пропорциями, очень близки сосудам пражского типа, распространенным в южной части Польши, в Чехословакии, на территории ГДР, в Югославии и Румынии. Наибольшее сходство обнаруживают самые ранние сосуды пражского типа и типа Корчак, известные далеко не по всему ареалу этой жерамики. В дальнейшем в различных районах развитие керамики пражского типа шло несколько иными путями, чем развитие корчакских сосудов, но всюду оно привело к созданию средневековой славянской керамики. Различия в посуде проявляются уже в материалах VII—VIII вв., и сосуды типа Луки-Райковецкой имеют аналогии лишь в Болгарии и Румынии. Поэтому сравнение более поздних и развитых вариантов керамики Украины с сосудами западнославянских земель, ведущее к утверждению различий между пражской и корчакской керамикой, неправомерно. Однородность пражской и корчакской керамики была большей в ранний период; позднее, в VII—-IX вв., становится заметно разделение славянской керамики на локальные группы, а не нивелировка ее, как считают П. Н. Третьяков и Э. А. Сымонович.

Памятники середины и начала второй половины I тысячелетия н. э.г. известные к настоящему времени в бассейне верхнего и среднего течения Днепра, четко делятся на три локальные группы. Это, во-первых, памятники типа Колочина — Тушемли в Верхнем Поднепровье, Подеоенье и бассейне Березины, во-вторых, памятники типа Корчак, распространенные на правобережье Днепра, южнее Припяти (Житомирщина и Волынь), и, в-третьих, памятники типа Пеиьковки, занимающие области по Днепру вплоть до Надпорожья и по верховьям Южного Буга. Различия между этими локальными группами проявляются прежде всего в самом, массовом и характерном материале — в лепной керамике. Остальные стороны материальной культуры изучены еще не в должной мере и судить об> их локальных особенностях пока трудно.
Различные типы лепных сосудов этого времени имеют четко очерченные ареалы, в каждом из которых господствуют удивительно единообразные формы сосудов. На севере, в Верхнем Поднепровье, в бассейнах Десны и Березины распространены высокие тюльпановидные сосуды с раструбообразной верхней частью и усеченно-конической нижней и сосуды с такой же нижней половиной и почти цилиндрическим верхом. Обе эти формы очень близки, различие между ними состоит лишь в более резком перегибе, образующем ребро в средней части сосудов второй формы. Сосуды обеих форм имеют всегда наибольшее расширение в средней части тулова, у них совсем нет плечиков.
П. Н. Третьяков делит территорию распространения сосудов этого типа на две культурные области: в южной части Верхнего Поднепровья и по Десне были распространены, по его мнению, памятники типа Колочина,. которые он считает славянскими, а в северной части — памятники типа Тушемли, принадлежавшие балтам. Различие между керамикой северной, и южной областей П. Н. Третьяков видит в отсутствии сосудов с ребром в верхнем слое городища Тушемля, хотя и признает близость в керамике и в общем характере сооружений между городищами Тушемля и Колочин . Но городища Тушемля и Колочин датируются несколько по-разному:
Колочинское городище относится к VI—VIII вв., верхний слой городища Тушемля — к IX в. Этим, очевидно, и объясняется различие в их керамике. На памятниках, одновременных Колочину, распространенных в северной части Верхнего Поднепровья, на Смоленщине, реберчатые сосуды хорошо известны (Лахтеевское и Демидовское городища, городище и могильник у с. Акатово). Е. А. Шмидт, исследовавший Акатовский могильник и Демидовское городище под Смоленском, находит ближайшие аналогии сосудам из этих памятников среди керамики из верхнего слоя городища Тушемля и Колочинского городища. В верхнем слое Банцеровщинского городища под Минском, керамику которого П. Н. Третьяков сближает с керамикой верхнего слоя Тушемли, наряду с тюльпановидными сосудами тушемлинского облика известны и сосуды с ребром. Таким образом, и в северной, и в южной частях Верхнего Поднепровья распространены однотипные сосуды, однако при этом «изменение форм керамики идет по пути изживления реберчатых форм», на что совершенно справедливо указывает П. Н. Третьяков.