В целом округлые и биконические сосуды типа Пеньковки коренным образом отличаются от вытянутых и почти непрофилированных сосудов типа Колочина и Тушемли. Однако отдельные формы с ребром и сравнительно слабо выраженной профилировкой, известные на некоторых памятниках типа Пеньковки, а также несколько биконических сосудов, найденных на Десне (Кветунь, Посудичи), позволяют говорить о взаимном влиянии культур северного и южного ареала. Особенно ощутимы связи этих культур на левобережье Днепра, где в последнее время открыт ряд новых памятников в бассейнах Сулы и Пела. Пеньковские сосуды проникают на левобережье далеко на восток, найдены они и при раскопках салтовского могильника на Северском Донце. Точно так же памятники северного ареала продвигались к югу и, возможно, с этим движением связаны находки в Поднепровье северных балтеких вещей с выемчатыми эмалями. Несмотря на некоторые точки соприкосновения, различия керамических комплексов Пеньковки и Колочина — Тушемли настолько велики, что нельзя согласиться с П. Н. Третьяковым в том, что «реберчатая керамика, характерная для ранних тясминских, надпорожских и верхнебугских поселений, могла иметь лишь верхнеднепровское происхождение». Этому выводу П. Н. Третьякова противоречит еще то обстоятельство, что пеньковская керамика, по-видимому, имела некоторые местные корни.
Многие исследователи отрицают полностью связь между керамикой типа Пеньковки и керамическим комплексом черняховской культуры30. Однако среди лепной керамики черняховской культуры значительное место, занимают сосуды с округлым и биконическим туловом, в общих чертах близкие пеньковским. Особенно часто эти сосуды встречаются в северных районах распространения черняховских памятников — в северной части Среднего Поднепровья, бассейнах Южного и Западного Буга (Компаний, Шуровка, Косаново, Бовшив, Рипнев и др.). Черты сходства между Черняховскими и пеньковскими памятниками суммированы Э. А. Сымоновичем. Следует отметить, что в черняховских комплексах сосуды, близкие пеньковским, составляют лишь незначительную часть и никогда не бывают представлены в чистом виде. По-видимому, только часть населения, оставившего Черняховскую культуру, приняла впоследствии участие в создании культуры типа Пеньковки. Население начала второй половины I тысячелетия восприняло лишь некоторые местные черты, в частности биконические формы керамики. Точно так же славянские племена на западе и северо-западе славянского мира восприняли биконические сосуды эпохи переселения народов и создали своеобразные формы керамики, например торновский тип сосудов, характерный для лужичан в междуречье Одера и Эльбы, и ребристые формы сосудов в северной части Польши.
На нескольких памятниках типа Пеньковки встречены единичные сосуды, относящиеся к типу Корчак, например на поселении у с. Семенки на Южном Буге. Гораздо больше на пеньковских памятниках керамики типа Луки-Райковецкой. Она появляется на сравнительно ранних поселениях (Луг I и II около Пеньковки), сосуществует с типично пеньковскими биконическими и округлобокими сосудами в одних комплексах и постепен-но вытесняет их. На более поздних памятниках (поселения у сел Самчинцы, Коржовка, Макаров Остров) лепные и гончарные сосуды типа Луки-Райковецкой господствуют, хотя изредка еще попадаются старые биконические формы. Так как керамика типа Луки-Райковецкой типологически не связывается с пеньковской посудой, а имеет прямые генетические корни в керамике типа Корчак, то приходится признать, что более северная славянская культура постепенно проникает в область распространения пеньковских памятников и подчиняет их себе. Дальнейшее развитие славянской культуры южного ареала было прервано в конце I тысячелетия нашествием кочевых племен.
Различия в керамике трех локальных групп памятников середины и начала второй половины I тысячелетия н. э., известных в Верхнем и Среднем Поднепровье, нельзя объяснить разным уровнем развития культуры и экономики, как это пытается делать Э. А. Сымонович35. Каждая из этих групп отличается особенностями материальной культуры, имеет особое происхождение, свой путь развития и находится в определенных отноше-ниях со славянской культурой конца I — начала II тысячелетия н. э., что является решающим при постановке вопроса об этнической принадлежности археологических культур второй половины I тысячелетия.

Последовательная преемственность керамики типа Корчак и достоверно славянской посуды конца I — начала II тысячелетия н. э., которая прослеживается и по типологическому развитию керамики, и по стратиграфическим наблюдениям, тесная связь этой керамики с культурой западных славян, распространение корчакских памятников на территории с древней славянской гидрономикой — все это несомненно доказывает славянскую принадлежность памятников с керамикой типа Корчак.
Э. А. Сымонович сближает корчакские сосуды с сосудами из городища Колочин. Помимо «общего стиля» керамики, который выражается в наличии «удлиненно-баночных форм», что само по себе еще очень неопределенно, он указывает на отдельные формы биконических сосудов и сосудов с валиком под венчиком, встреченные в Корчаке. Первая из этих форм представлена в Корчаке сравнительно низкими и широкими сосудами с резко выраженной биконичностью. Она не имеет ничего общего с колочин-скими высокими сосудами с ребром в средней части тулова и почти цилиндрическим верхом. Вторая особенность — валик под венчиком сосуда — встречается в Корчаке на горшках с .выпуклыми плечиками и туловом, а не на баночных, почти непрофилированных сосудах, как в Колочине. «Плечистость» сосудов из Корчака имеет гораздо большее значение, чем склонен думать Э. А. Сымонович, так как это один из характерных признаков поздней славянской керамики. Сосуд корчакского профиля, который упоминает Э. А. Сымонович, был найден около Колочинского городища и принадлежал именно завоевателям, уничтожившим это городище; никакого отношения к керамическому комплексу Колочина он не имеет. Но самое существенное различие между корчакской и колочинской керамикой заключается в их дальнейшей судьбе: развитие сосудов типа Корчак привело к возникновению средневековой славянской керамики, тогда как развитие колочинской керамики было прервано распространением чуждой культуры.
Южнее ареала памятников типа Корчак, в Среднем Поднепровье и по верхнему течению Южного Буга в начале второй половины тысячелетия н. э. были распространены памятники третьей группы — типа Пеньковки. На наиболее ранних памятниках этой группы (в урочище Молочарня на р. Тясмин, на некоторых поселениях Надпорожья, у сел Семенки и Гайворон на Южном Буге и др.) основной формой керамики являются сосуды с округлым или биконическим туловом. В отличие от двух предшествующих групп керамики у сосудов типа Пеньковки высота почти равна их наибольшему диаметру, поэтому они не кажутся такими удлиненными, как сосуды типа Корчак или Колочин. Наибольшее расширение у пеньковских сосудов обычно находится на середине высоты, а диаметры дна и горла у них почти равны, от этого сосуды производят впечатление или шаровидных или, при выраженном перегибе тулова, ребристых. Большинство сосудов имеет короткий и прямой или отогнутый наружу венчик, а биконические сосуды часто бывают совсем без венчика. Некоторые сосуды под горлом украшены налепным валиком.

Материалы верхнего слоя Тушемли связываются с более ранними слоями на этом же городище и с другими ранними памятниками Смоленщины, принадлежавшими несомненно балтскому населению.
Связь этого материала с более поздней славянской культурой не прослеживается. Поэтому П. Н. Третьяков считает, что «группировка восточных балтов, обитавшая в Верхнем Посожье, была потеснена, а может быть, и разгромлена славянским населением». В результате этого разгрома в середине или конце VIII в. городища балтов были сожжены, а на местах их славяне стали хоронить своих покойников в длинных курганах. «Керамика, происходящая из длинных курганов, совсем не похожа на посуду местных балтов. Это сосуды с отчетливо профилированной шейкой, нередко орнаментированные по плечикам гребенчатыми штампами». Такая же картина наблюдается в Акатове, где над могильником с керамикой, близкой посуде Тушемли и Колочина, были насыпаны курганы, содержавшие совсем другую, хорошо профилированную посуду.
Такой же разрыв между культурой типа Колочин — Тушемля и достоверной славянской роменско-боршевской культурой существует и в южной части Верхнего Поднепровья. Так, в Колочине «посуда позднейшего времени, видимо, принесенная чуждыми племенами, разорившими городище, также резко отличается своими особенностями от обоих типов горшков середины I тысячелетия н. э.». Эта посуда позднейшего времени представлена горшками с хорошо выраженными плечиками и сковородками ромен-ского облика. Завоевателям, принесшим эту посуду, принадлежала и полуземлянка с печью-каменкой, открытая Э. А. Сымоновичем около Колочинского городища. Точно так же керамика могильника у с. Кветунь на Десне, аналогичная колочинской, по мнению П. Н. Третьякова, заметно отличается от роменской. Следовательно, и в южной части Верхнего По-днепровья в последних веках I тысячелетия н. э. происходит смена населения, что признает и Э. А. Сымонович. Здесь, так же как и в северной части Верхнего Поднепровья, культура местного, дославянского, населения вытесняется пришлой славянской культурой.
Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, бассейнов Сожа, Десны и Березины позволил В. Н.Топорову и О. Н. Трубачеву прийти к выводу, что с самой отдаленной древности основным этническим компонентом на исследуемой территории вплоть до бассейна Припяти и Сейма на юге были балты. Значительное количество балтийских гидронимов и сплошной, довольно равномерный характер их распределения свидетельствуют об относительно недавнем пребывании балтов на этой территории — еще в первых веках II тысячелетия н. э. Постепенно это балтское население было ассимилировано славянами. Этот вывод лингвистов полностью согласуется с археологическими материалами: во всем Верхнем Поднепровье до последних веков I тысячелетия н. э. существуют единообразные памятники, а затем распространяется отличная от них культура славян.
Археологические памятники середины и начала второй половины I тысячелетия н. э., характеризующиеся сосудами типа Корчак, были распространены на правобережье Днепра, южнее Припяти, до Западного Буга. Сосуды типа Корчак представлены высокими стройными горшками с коническим туловом, слегка суженным горлом и коротким, почти прямым венчиком. В отличие от посуды типа Колочина и Тушемли все горшки кор-чакского типа имеют наибольшее расширение в верхней части тулова и у них определенно выражены плечики. Но наиболее существенной особенностью керамики типа Корчак является ее непосредственная генетическая связь с более поздней, несомненно славянской керамикой конца I — начала II тысячелетия н. э. Эта преемственность хорошо прослеживается по материалу городища Хотомель и ряда памятников, раскопанных в последние годы в окрестностях Житомира. Здесь, около с. Корчак, исследовано несколько поселений с очень однородной и наиболее типичной керамикой ранних форм. На более поздних поселениях у сел Буки и Тетеревка наряду с типичной корчакской керамикой появляются сосуды с более отогнутым венчиком, сильно выраженными плечиками, иногда несколько приземистые. На этой керамике изредка появляется ямочный орнамент по венчику и волнистый по тулову. На еще более позднем поселении в урочище Шумск на р. Гнилопяти, относящемся уже к концу I тысячелетия я. э., господствуют сосуды развитых форм, с сильной профилировкой верхней части (керамика типа Луки-Райковецкой). На этом же поселении появляются примитивные типы гончарной посуды, которые позднее распространены на памятниках времени Киевской Руси.
Ранние сосуды типа Корчак на правобережье Днепра, отличающиеся строго выдержанной формой и определенными пропорциями, очень близки сосудам пражского типа, распространенным в южной части Польши, в Чехословакии, на территории ГДР, в Югославии и Румынии. Наибольшее сходство обнаруживают самые ранние сосуды пражского типа и типа Корчак, известные далеко не по всему ареалу этой жерамики. В дальнейшем в различных районах развитие керамики пражского типа шло несколько иными путями, чем развитие корчакских сосудов, но всюду оно привело к созданию средневековой славянской керамики. Различия в посуде проявляются уже в материалах VII—VIII вв., и сосуды типа Луки-Райковецкой имеют аналогии лишь в Болгарии и Румынии. Поэтому сравнение более поздних и развитых вариантов керамики Украины с сосудами западнославянских земель, ведущее к утверждению различий между пражской и корчакской керамикой, неправомерно. Однородность пражской и корчакской керамики была большей в ранний период; позднее, в VII—-IX вв., становится заметно разделение славянской керамики на локальные группы, а не нивелировка ее, как считают П. Н. Третьяков и Э. А. Сымонович.

Памятники середины и начала второй половины I тысячелетия н. э.г. известные к настоящему времени в бассейне верхнего и среднего течения Днепра, четко делятся на три локальные группы. Это, во-первых, памятники типа Колочина — Тушемли в Верхнем Поднепровье, Подеоенье и бассейне Березины, во-вторых, памятники типа Корчак, распространенные на правобережье Днепра, южнее Припяти (Житомирщина и Волынь), и, в-третьих, памятники типа Пеиьковки, занимающие области по Днепру вплоть до Надпорожья и по верховьям Южного Буга. Различия между этими локальными группами проявляются прежде всего в самом, массовом и характерном материале — в лепной керамике. Остальные стороны материальной культуры изучены еще не в должной мере и судить об> их локальных особенностях пока трудно.
Различные типы лепных сосудов этого времени имеют четко очерченные ареалы, в каждом из которых господствуют удивительно единообразные формы сосудов. На севере, в Верхнем Поднепровье, в бассейнах Десны и Березины распространены высокие тюльпановидные сосуды с раструбообразной верхней частью и усеченно-конической нижней и сосуды с такой же нижней половиной и почти цилиндрическим верхом. Обе эти формы очень близки, различие между ними состоит лишь в более резком перегибе, образующем ребро в средней части сосудов второй формы. Сосуды обеих форм имеют всегда наибольшее расширение в средней части тулова, у них совсем нет плечиков.
П. Н. Третьяков делит территорию распространения сосудов этого типа на две культурные области: в южной части Верхнего Поднепровья и по Десне были распространены, по его мнению, памятники типа Колочина,. которые он считает славянскими, а в северной части — памятники типа Тушемли, принадлежавшие балтам. Различие между керамикой северной, и южной областей П. Н. Третьяков видит в отсутствии сосудов с ребром в верхнем слое городища Тушемля, хотя и признает близость в керамике и в общем характере сооружений между городищами Тушемля и Колочин . Но городища Тушемля и Колочин датируются несколько по-разному:
Колочинское городище относится к VI—VIII вв., верхний слой городища Тушемля — к IX в. Этим, очевидно, и объясняется различие в их керамике. На памятниках, одновременных Колочину, распространенных в северной части Верхнего Поднепровья, на Смоленщине, реберчатые сосуды хорошо известны (Лахтеевское и Демидовское городища, городище и могильник у с. Акатово). Е. А. Шмидт, исследовавший Акатовский могильник и Демидовское городище под Смоленском, находит ближайшие аналогии сосудам из этих памятников среди керамики из верхнего слоя городища Тушемля и Колочинского городища. В верхнем слое Банцеровщинского городища под Минском, керамику которого П. Н. Третьяков сближает с керамикой верхнего слоя Тушемли, наряду с тюльпановидными сосудами тушемлинского облика известны и сосуды с ребром. Таким образом, и в северной, и в южной частях Верхнего Поднепровья распространены однотипные сосуды, однако при этом «изменение форм керамики идет по пути изживления реберчатых форм», на что совершенно справедливо указывает П. Н. Третьяков.

Землянки Липинского городища имели одну очень интересную особенность: в четырех из них прослеживалось по два развала печей. Кроме первоначальных печей, о которых говорилось выше, в самых верхних слоях землянок (выше уровня материка) выявлены остатки более поздних печей, сложенных из плоских камней. В землянке А оба развала со-стояли из обломков глиняных конусов и разнились по глубине на 37 см. Первоначальная печь, выложенная на материковом останце, располагалась в западном углу землянки, развал позднейшей печи находился у середины северо-восточной стены и перекрывал яму стоявшего здесь среднего столба. В землянке Б одна печь в виде открытого очага была сло-жена из камней в северо-западном углу, как раз над угловым столбом землянки, р располагалась на 0,5 м выше более ранней печи. В землянке В от поздней печи осталось пятно белой глины, расположенное в середине землянки. В землянке Д развал поздней печи выходил за контуры землянки и лишь частично захватывал ее нижний угол, в котором в более ранний период находилась зерновая яма. По-видимому, эта яма конструктивно была соединена с землянкой.
Жилища, где обнаружены более поздние печи, также несколько углублены в землю, но, очевидно, они были уже почти наземными. Именно с такими срубными жилищами связана и печь 1, о которой говорилось выше.
Ко второму слою относится несколько зерновых ям, расположенных рядом с землянками. Их размеры обычны: диаметр 1—1,2 м, глубина около 1 м. Кроме керамики, никаких находок в этих ямах не было обнаружено. Мало вещей найдено и в самих землянках: костяные проколки, точильный брусок, мергелевые пряслица, глиняные плоские пряслица, железный рыболовный крючок, глиняные шарообразные, яйцевидные и лепешкообразные грузила и пр. Из находок второго слоя, обнаруженных вне землянок, особый интерес представляет аббасидский дирхем 886 г., позволяющий датировать слой концом IX — первой половиной X в.
Керамика во всех землянках и в слое была лепной ж круговой, в том числе и обломки привозных амфор. Целых сосудов во втором слое не найдено, поэтому трудно говорить об их формах. Но по тесту и орнаменту липинская керамика второго слоя тождественна найденной на Боршевском, Титчихском и Новотроицком городищах. К этому же слою относятся и глиняные сковороды, вылепленные из белой глины (диаметром 15—22 см).
От сооружений, относящихся к третьему слою, до пас дошли две параллельные канавы, пересекавшие северную часть раскопа в направлении с северо-востока на юго-запад. Ширина одной из них 60—70 см, глубина 50—70 см, другой соответственно — 30 и 40—75 см. Расстояние между канавами 20—60 см. Скорее всего эти канавы были выкопаны для установки частоколов, защищавших территорию городища с напольной стороны. В одной из канав найдена бронзовая булавка с коническим навершием галыптатского типа. В роменоко-боршевское время, когда сооружались земляные укрепления по краю площадки городища, эти канавы (уже давно заброшенные) были перерезаны зерновыми ямами, а две землянки разместились за пределами линии канав.
Жилища в третьем слое не прослежены — они либо были наземными, либо их остатки уничтожены в более позднее время. Многочисленные зерновые и столбовые ямы ни по форме, ни по размерам не отличались от ям вышележащих слоев.
Почти все вещевые находки, хронологически относящиеся к третьему культурному слою, оказались в перекопах и залегали или во втором слое, или на стыке первого и второго слоев. Среди этих находок следует упомянуть решетчатую фибулу, костяной псалий и клад скифских предметов (восемь бронзовых наконечников стрел, колечко, бляшка, подвеска). Стрелы относятся к V и III вв. до н. э.
Керамика третьего слоя — юхновская и скифоидная. Юхновские горшки тонкостенные, серого цвета, по форме близки к баночным, плечики слабо профилированы. Орнамента почти нет, лишь на нескольких горшках встречаются насечки по венчику. Скифоидная керамика по технике изготовления и по тесту близка к юхновской, но ее отличает так называемый жемчужный орнамент, выдавленный концом округлой палочки.
Особую группу керамики составляют миниатюрные сосудики. Они найдены во втором слое, но их датировка затруднена и назначение не выяснено. Эти сосуды диаметром от 2—3 до 4—5 см вылеплены довольно небрежно и слабо обожжены. Они имеют форму чашечек или ступок, иногда с поддоном. Подобные сосуды встречаются и на боршевских поселениях, и на поселениях культуры зольников ранней поры (VII—VI вв. до н. э.).
Кроме керамики перечисленных выше групп, на поселении найдены в небольшом количестве фрагменты лощеных салтово-маяцких парадных сосудов и сосудов бронзового века.
Таким образом, мыс, на котором находится Липинское городище, был заселен уже в эпоху бронзы. Со скифского времени здесь существовало поселение с оседлыми обитателями, укрепившими его с напольной стороны частоколом. В I тысячелетии до н. э. и I тысячелетии н. э. население городища менялось, но жизнь здесь, во всяком случае на длительное время, не прекращалась. В роменско-боршевское время поселение укрепили валом, а с напольной стороны мыс отделили рвом. В это же время возникло и селище. Жизнь на городище и селище прекратилась в XIII в.

Продолжение следует...

Кроме этой ямы, единственными признаками жилищ, несомненно наземных, можно считать куски печины. Отсутствие в культурном слое значительных скоплений глины говорит о том, что полы в жилищах не были глинобитными, а стены не обмазывали глиной.
Наиболее характерными датирующими находками первого слоя городища являются стеклянные браслеты. В первом и во втором пластах их найдено по 28, в третьем — только 7. В нижележащих пластах они встречались лишь в перекопах. К первому слою относятся также десять шиферных и несколько глиняных и мергелевых пряслиц.
Из вещевых находок этого слоя следует отметить прежде всего небольшую грубо обработанную плитку из песчаника. Ее приблизительные размеры 17 X 15 X 4 см. На одной из плоскостей плитки острым предметом (шилом или гвоздем) выцарапаны сегменты двух концентрических кругов. Диаметр внутреннего круга около 5 см, наружного — 7 см. На обоих концах сегментов вычерчены круги диаметром около 3 см. Круги заштрихованы концентрическими окружностями, проведенными от руки. По всей поверхности внутреннего круга процарапаны радиально расположенные дуговые линии. Рисунок обрывается у краев плиты. Что означает этот сложный чертеж, сказать трудно, может быть эскиз какого-то большого сооружения — городища или святилища.
Не меньший интерес представляет глиняное усеченно-коническое пряслице, найденное в самом верхнем пласте. Серовато-черное пряслице (диаметр 3,4 см) тщательно изготовлено и хорошо обожжено. Вся его поверхность покрыта орнаментом. На одной торцовой стороне выдавлены штампом изображения какого-то животного, вероятнее всего лошади. Оттиск нанесен дважды, кроме того, на той же стороне сделаны три неясных оттиска краем штампа. На боковой конической поверхности шесть раз оттиснута нечеткая фигура. Противоположная сторона покрыта глазками в виде колесиков, также оттиснутых штампом. На торцовой стороне этих глазков 8, на боковой — 13.
В этом же слое найдены стеклянные золоченые и сердоликовые многогранные бусины, бронзовые и биллоновые перстни, бубенчики, дирхем X в., писанка, несколько наконечников стрел, бронзовая створка от складня и бронзовый крест с рельефным изображением распятия и бронзовыми гвоздями, которыми он, видимо, был прибит к дере-вянной основе. Из бытовых предметов найдены замки, ключи, дверная накладка, скребница , шило, игла (железная), топор, 40 ножей (один из них с костяной рукояткой), стержневые и пружинные ножницы, несколько каменных и глиняных грузил, 3 крючка для ловли крупной рыбы, 2 блесны. К ремесленному производству относятся заготовка литейной формы, льячка, обломки тиглей, два напильника, токарный резец, наструг, кусок красного шифера.
Керамика первого слоя почти вся круговая, исключение составляют небольшие ленные чашечки неизвестного назначения. Горшки округлой формы, с небольшим закругленным, слегка отогнутым венчиком или с вертикальной шейкой. Почти все горшки орнаменти-рованы чаще всего волнистым, реже — линейным или ямочным (ногтевым) узором. Неровность линий орнамента свидетельствует о том, что керамика изготовлена на медленно вращающемся круге. На днищах есть клейма. Всего их 20: круг, колесо, крест, крест, перекрытый концентрическими кругами, треугольник и пр. Изредка в культурном слое попадались обломки желтой и зеленой поливной посуды.
Во втором слое прослежено наибольшее количество остатков сооружений: пять землянок, комплекс ям в юго-западном углу раскопа, прорезанных ямой 1, несколько зерновых и хозяйственных ям и глинобитная печь. Печь была сооружена из белой глины и, по-видимому, действовала очень недолгое время, так как стенки ее не успели как следует просохнуть. В плане она прямоугольная, размеры ее 70 X 62 см, внутренняя высота 40 см, толщина боковых стенок 15 см, а верха — 8 см. Верх печи представлял собой горизонтальную площадку подковообразной формы, обрамленную закраинами высотой 8 см. Под печи наклонно поднимался к задней стенке. На уровне пода прослеживался уплотненный слой, очевидно пол землянки, где находилась печь. Контуры землянки выявить не удалось. В заполнении слоя вокруг печи встречались и лепная, и круговая керамика.
Все пять землянок второго слоя имели почти одинаковую глубину (0,6—0,7 м от уровня материка), все прослеживались с поверхности пятого пласта (четвертый пласт образовался во время рытья землянок — из выкидов). Таким образом, общая глубина всех жилищ от дневной поверхности была 1,3—1,4 м. В плане все они почти квадратные со сторонами " 4,5—5 м. В одном из углов, на невысоком останце, располагалась печь, сложенная из обожженных конусов на белой глине. По углам землянок (а в некоторых и против середины стен) были вкопаны столбы, поддерживавшие облицовку стен и перекрытие. Ни у одного из жилищ не обнаружено ступенек. Очевидно, для входа и выхода пользовались приставными лестницами. В одной из землянок на полу прослежены остатки трех обго-релых досок, по-видимому половиц. Следовательно, полы в них были и земляными, и деревянными. Стены землянок на роменско-боршевских городищах укреплялись различными способами. Наиболее распространенными были срубные конструкции (Большое Боршевское городище, городище у дер. Титчиха) и облицовка стен горбылями или плахами (городище Новотроицкое). На Липинском городище стены землянок, несомненно, были облицованы. Об этом можно судить по расстоянию между ямами для столбов и стенами. Во всех землянках оно настолько мало, что в оставшийся промежуток можно заложить лишь нетолстые плахи или доски. О конструкции наземных частей землянок у нас нет никаких данных.

Продолжение следует...

Липинское городище находится в 40 км к западу от Курска, близ с. Лишгао, на мысу верхней надпойменной террасы правого берега Сейма. С напольной стороны мыс отрезан рвом, за которым располагается обширное селище.
Первые сведения об этом памятнике опубликованы В. Е. Данилевичем, который в 1907 г. произвел небольшие раскопки на городище и селище я пришел к выводу, что они одновременны и относятся к славяно-русским памятникам великокняжеской поры (XI — середина XIII в.). В 1947 г. городище и селище обследовал И. И. Ляпушкин. Большую часть собранного подъемного материала он датировал роменско-боршевским и велико-княжеским периодами. Но .некоторые из найденных им черепков остались тогда не определенным!. В том же 1947 г. небольшие раскопки на городище и селище произвела Деснинская экспедиция (руководителем работ был Р. Л. Розенфельдт). В последующие годы в окрестностях городища были открыты курганы и бескурганный могильник. В настоящей статье мы остановимся только на раскопках городища.
Городище имеет форму неправильного четырехугольника с округленными углами. Его размеры с севера на юг (по гребню вала) 125 м, с запада на восток 110 м (в северной части) и 75 м (в южной). Таким образом, площадь городища составляет примерно 1 га. Поверхность городища имеет небольшой уклон к югу. На склонах с западной и восточной сторон хороша прослеживаются два въезда. Западным въездом пользуются и в настоящее время.
Первые большие раскопки городища произведены в 1951 г. авторами настоящей статьи. Раскоп был заложен в северо-западной части городища, между линией, соединявшей оба въезда, и валом. Общая площадь раскопа в процессе работы достигла 402 кв. од. Культурный слой мощностью 1,4—1,5 м, рыхлый и золистый, был лишен органических остатков. Поэтому в раскопе через каждые 4—5 м приходилось оставлять бровки шириной 1 м (с севера на юг и с запада на восток). Они дали возможность проследить в толще культурного слоя землянки и ямы, контуры которых на плане были очень расплывчатыми.
Как и следовало ожидать на основании собранного подъемного материала, городище оказалось многослойным. На большей части вскрытой территории культурный слой был перекопан землянками и хозяйственными ямами. Ненарушенный слой обнаружен только на нескольких небольших участках раскопа, где и удалось разделить культурные напластования на три слоя: первый (верхний) толщиной 0,5—0,6 м относится к великокня жескому времени; второй такой же мощности — к роменско-боршевском и третий толщиной 0,3—0,4 м — к юхновскому и скифскому. В профилях эти слои отличались окраской: первый — темно-серого цвета, второй — более светлый, с примесью золы, и третий — очень темного, местами черного цвета. Ни стерильных прослоек, ни сколько-нибудь отчетливых границ между слоями не прослеживалось. Особенно расплывчатым был переход между первым и вторым слоями, что объясняется большими перекопами и скоплениями выбросов земли при рытье землянок.
Таким образом, Липинское городище относится к раннеславянским поселениям, характерную особенность которых И. И. Ляпушкин видит в том, что они возникли на местах более ранних поселений (скифского времени) и продолжали существовать в великокняжеский период.
К первому слою с полной уверенностью можно отнести только яму 1, находившуюся, очевидно, под наземной жилой постройкой. Контуры ямы отчетливо определились на глубине около 0,5 м, на стыке первого и второго слоев. Яма имела чашеобразную форму, диаметр ее 6 м, глубина 1,8—1,9 м. Для подпольной ямы такая форма не совсем обычна. Она объясняется тем, что яма была врезана в перекоп предшествовавшего времени, и чашеобразная форма обеспечивала наилучшую устойчивость стенкам в рыхлом грунте. В середине ямы был выкопан погреб или тайник глубиной 0,8 м, стенки которого имели облицовку из горбылей, обуглившихся при пожаре. В заполнении ямы найдены 16 обломков стеклянных браслетов, 2 ножа, 2 железных наконечника стрел, лепная чашечка, заготовка каменной литейной формы для отливки конических пуговиц, 2 железных шила, кусок медной проволоки, каменное грузило, рыболовный крючок, гвозди и обломки гончарной посуды. В погребе-тайнике оказались два обломка стеклянных браслетов, трубочка для фитиля огнива, нож, костяная проколка, глиняное яичко. На дне погреба лежали два раздавленных гончарных горшка, трубчатое долото, каменное грузило, обгорелое льняное семя.

Продолжение следует...

Остатки своеобразного обычая введения нового сосуда в хозяйственный обиход до недавнего времени еще сохранялись у народов Восточной Европы. Например, на Украине в конце XIX в. хозяйки строго придерживались следующего правила: новый горшок вначале выполаскивали, затем просеивали в него немного ржаной муки, разводили ее водой и этой мучнистой водой обмывали горшок как внутри, так и снаружи. После этого ставили горшок в вытопленную печь на всю ночь. Наутро, вынув горшок, его не обмывали, а прямо складывали в него борщ. В этой операции без труда улавливаются черты «обваривания», хотя и отдаленные. Практиковался на Украине и другой способ подготовки новых сосудов. Горшок ставили в печь, на жар, и когда он сильно разогревался, его извлекали, вливали горячую воду, всыпали немного ржаной муки, разбалтывали ее, после чего горшок накрывали и давали ему остыть. Когда же горшок остывал, остаток воды выливали, горшок мыли и ставили в вытопленную печь сохнуть. Точно так же поступали и с кувшинами. Только, когда кувшин высыхал, его, еще горячим, вымазывали дополнительно внутри и снаружи свяченым салом. Складывая борщ в новый горшок, его предварительно «крестили» мелом или углем снаружи: на дне и на боках ставили пять крестов.
Эти приемы обработки новых сосудов по существу те же, что и «обваривание» у гончаров русского Севера. Только производили такое обваривание не ремесленники, а сами хозяйки.
Внешний вид большей части приспособлений для обваривания, обнаруженных в древнерусских городах, позволяет предположить, что обваривание горшков перед введением их в обиход производилось самими хозяйками, подобно тому как это делали украинские женщины. Дело в том, что эти приспособления, как правило, бывали в употреблении мало. А если бы с их
помощью обваривались большие партии сосудов, например 20—30 штук, что могло бы указывать на наличие производства, то в раскопках обнаружились бы образцы с признаками длительного использования — с сильно измененными размерами в результате сгорания рабочих участков, а также образцы, пришедшие в негодность из-за изношенности. Но подобные находки нам неизвестны.
Изучение археологических материалов, относящихся к обвариванию посуды, позволяет предположить, что широкое распространение этого приема обработки глиняной посуды связано с существованием в древнерусское время особого ритуала введения нового сосуда в хозяйственный обиход. Составной частью этого ритуала было обваривание посуды в хлебном (мучнистом) растворе, которое выполняли не только гончары, но и сами хозяйки.
В современном гончарстве обваривание посуды не является в строгом смысле технической традицией. Это скорее своеобразное приспособление гончаров к народным традициям, связанным не с производством, а с применением глиняной посуды в быту. Сами гончары выполняли обваривание из практических соображений — обваренную посуду покупали значительно охотнее. Среди гончаров наиболее распространено мнение, что путем обваривания достигалась требуемая окраска изделия — его стремились сделать черным или хотя бы серым, так как с цветом посуды связывали представления о ее «плодовитости», считая, например, что в черном кувшине образуется больше сметаны, в черном горшке — больше каши.
Из-за ограниченного объема статьи мы не можем сколько-нибудь подробно изложить наблюдения, важные для выяснения первоначального смысла обваривания посуды. Заметим только, что имеются основания рассматривать эту операцию в качестве одного из способов магического наделения посуды «плодородием». Связь с магией плодородия позднее была утрачена, и к настоящему времени она прослеживается в основном только в представлениях о «плодовитости» посуды, окрашенной в черный цвет. Таким образом, к обширному арсеналу магических средств, с помощью которых древние народы Восточной Европы влияли якобы на плодородие, может быть отнесен и существовавший в древней Руси обычай обваривания в хлебном растворе глиняной посуды.

Наиболее частой находкой в древнерусских городах оказались обломки или целые экземпляры коротких палочек, которые у современных гончаров носят название «ожежки». Обычная длина их, как и современных ожежков, 40—50 см, диаметр 1,5—3 см. Один, а иногда и оба конца у них обуглены, а на поверхности нередко заметны нрижоги, подобные тем, какие отмечены и на этнографических образцах ожежков. Например, при раскопках в Неревском конце Новгорода такие палочки во множестве встречались во всех слоях. К сожалению, их не фиксировали в качестве деревянных поделок, так как обычно они не имеют следов обработки, а единственная их примечательность — обугленные концы (один или оба) — не связывалась с какой-либо определенной функцией.
Довольно часто в раскопках находили и весловидные приспособления, известные у современных гончаров под названием «батожки», «очелки», «ожоги». Большая часть их также имеет обугленный конец лопасти и прижоги. Например, при осмотре коллекций деревянных находок, обнаруженных во время дореволюционных раскопок в Старой Ладоге, выявлено четыре таких приспособления, два из них целые. Общая длина целых экземпляров около 50 см, длина лопасти в одном случае 30 см, в другом — 22 см, ширина лопасти 4,5—7 см. Большая часть поверхности лопасти всех четырех экземпляров обуглена, а конец округлен. На обугленных участках, у краев лопастей, заметны следы прижогов в виде канавок. И в Новгороде, и в Пскове подобные вещи также встречены неоднократно. Особенно много их известно из раскопок в Новгороде. К сожалению, мы не располагаем исчерпывающей информацией об общем числе весловидных приспособлений с обугленными лопастями, происходящих из Новгорода и Пскова.
Значительно реже попадаются в раскопках древнерусских городов деревянные клещи. Древнерусские жожлы проще, чем клещи современных гончаров. Изготавливались они из ствола молодого деревца. Один конец его расщепляли надвое на участке длиной 20—30 см и слегка обстругивали ножом, остальная часть ствола специальной обработке не подвергалась. Нам известно несколько таких клещей из раскопок в Неревском конце Новгорода: два — в обломках и один — полный экземпляр. Целые клещи имеют длину около 150 см. Рабочие концы их обуглены .
Конечно, каждому из этих простейших приспособлений нельзя приписать какую-либо одну функцию. Сфера их использования в хозяйстве могла быть весьма широкой. Только клещи, пожалуй, следует рассматривать в качестве специализированного приспособления для обваривания посуды. Извлечь такими клещами сосуд с пищей невозможно — его необходимо для этого положить на бок. Но зато ими удобно подцеплять раскаленные сосуды и переносить их для обваривания. Интересно, что и у современных ремесленников жожлы имеют узкую специализацию. Для иных целей, помимо обваривания, их обычно не употребляют. Узкой специализации нет у шестов-ожегов. Ими загребают угли в печи и вообще нередко используют в повседневном хозяйстве. Весловидные приспособления в домашнем хозяйстве не употребляют, но зато применяют их в качестве лопаток при замешивании глины, обвары и т. д. Не исключено, что и древнерусские находки такого рода тоже имели множественные функции. Однако прижоги на их поверхностях и общее обугливание рабочих концов, вероятнее всего, связаны именно с обвариванием посуды.
Но было бы ошибочно думать, что, выделив такие приспособления, мы получаем дополнительные доказательства существования гончарного производства. Использовать находки, связанные с обвариванием керамики, для заключений о керамическом производстве, по-видимому, нельзя. О производстве керамики наиболее уверенно можно говорить лишь в случае, когда приспособления для обваривания найдены вместе с другими остатками производства (запасами глины, орудиями, бракованной посудой и т. д.). В Неревском конце Новгорода, например, во всех слоях встречено огромное количество ожежков и весловидиых изделий. Следы же самого производства отмечены лишь в нескольких строительных ярусах, относящихся к X—XII вв.
По нашему мнению, частые находки простейших приспособлений для обваривания связаны не столько с производством керамики, сколько с широким распространением в древнерусское время обычая обваривать глиняную посуду перед употреблением. Новую посуду подвергали обвариванию, возможно, не только ремесленники-гончары, но и сами хозяйки. Это предположение можно подтвердить этнографическими данными.

Продолжение следует...

Обваривание посуды — один из приемов обработки керамики после ее обжига. Еще в первые два-три десятилетия XX в. он применялся многими деревенскими гончарами северных районов Восточной Европы. Операция эта состоит в следующем. Когда сосуды в печи или горне раскалялись докрасна, их по одному извлекали и «купали», или «обкатывали», по выражению гончаров, в специальном жидком растворе — «обваре», или «овваре».
В нашей литературе давно уже высказано предположение, что обваривание посуды практиковалось и в древней Руси. Оно сделано на основании внешнего сходства (особенностей окраски) средневековой керамики с обварной посудой XIX— начала XX в., но до последнего времени не было подтверждено какими-либо прямыми свидетельствами археологических источников. Вообще этот способ обработки керамики изучен еще чрезвычайно мало. Мы не знаем ничего определенного не только о времени распространения и происхождении его на территории Восточной Европы, но и о назначении самой операции. Правда, существует мнение, согласно которому обвариванием достигали большей прочности и водонепроницаемости глиняной посуды. Однако описания гончарного производства XIX — начала XX в., а также материалы анкетного опроса деревенских гончаров Европейской части РСФСР, произведенного нами в
1950—1960-х годах, позволяют предположить, что подобное толкование обваривания возникло уже в то время, когда первоначальный смысл операции стал забываться. Остановимся на некоторых прямых свидетельствах этнографических и археологических источников о применении обваривания в древней Руси.
При изучении этнографических данных об обварной керамике внимание привлекли деревянные приспособления, с помощью которых деревенские гончары обваривали посуду. Приспособлений этих несколько, все они очень просты.
Для извлечения раскаленных сосудов из печи или горна широко использовали шест длиной 1,5—2 м, диаметром 3—5 см без каких-либо конструктивных особенностей. Пожалуй, единственным отличием такого шеста был обугленный рабочий конец, на который поддевали раскаленный сосуд. Наиболее распространенное название таких шес-тов — «ожег» (Пермская, Вологодская, Новгородская области). В Архангельской области их называли «жежелом», а в Костромской и Псковской областях — «рожном».
В Костромской и Вологодской областях, помимо таких шестов, для извлечения раскаленных сосудов применяли и специальные клещи — «жожлы».
В некоторых пунктах деревенского гончарства на территории Пермской и Вологодской областей раскаленные сосуды извлекали специальными стержнями в виде узких и коротких весел или лопаточек длиной 60—70 см. Их применяли попарно: одним стержнем поддевали сосуд изнутри, а другим поддерживали его снаружи. В Пермской области такие приспособления назывались, как и шесты, «ожетами» или «очелками», а в Вологодской области—«жежелами» или «батожками».
С помощью клещей и батожков производили и само обваривание посуды, однако чаще всего для обваривания использовались специально шодготовленные палочки длиной 40—50 см, диаметром 2—4 ом. Их также применяли попарно. Сняв ими сосуд с шеста или клещей, погружали его в корыто с обварой. В Псковской области такие палочки называли «ожежками» в отличие от «Ожегов» (шестов), какими извлекали посуду.
Все эти приспособления имеют специфические следы: рабочие концы их всегда обуглены и нередко заострены, а на обугленной поверхности и в ближайшей от нее периферии видны прижоги в виде канавок или прижженных участков аморфных очертаний. Расположены они беспорядочно и образуются от соприкосновения с раскаленными сосудами во время их извлечения из печи или «купания» в обваре.
Интерес к этим приспособлениям объясняется тем, что при раскопках древнерусских городов, в культурном слое которых хорошо сохраняется дерево, неоднократно находили такие же изделия. Они не привлекали к себе внимания, и назначение их оставалось невыясненным.

Продолжение следует...