Косвенным доказательством более ранней даты белевских височных колец может служить, кроме того, орнаментация их фигурками животных (сюбачки, кони). Полное стилистическое единство «собачек» с изображениями на височных кольцах, найденных в курганах XII—XIII вв. у сел Иславское и Царицыно, позволяет предположить, что и те и другие были изготовлены в одно время.
Интересно остановиться и на технике изготовления отдельных вещей. Так, височные кольца отлиты по восковой модели. Некоторые из колец имеют с обратной стороны следы лощения каким-то острым инструментом для придания выпуклости лопастям кольца. Литье по восковой модели было хорошо известно и в деревне. Однако необычайная тонкость и тщательность работы позволяют считать эти изделия произведением городских мастеров. Обращает на себя внимание удивительное стилистическое единство формы и орнамента всех височных колец. Это дает возможность предположить, что височные кольца клада вышли из одной мастерской. Ремесленник, обладавший бесспорно большим художественным вкусом, стремился к тому, чтобы придать вещам особое изящество, легкость и разнообразие. Любопытно, что среди 17 височных колец почти нет абсолютно идентичных — они отличаются друг от друга хотя бы небольшими деталями.
Произведениями городских мастеров можно считать и гривны клада, а также браслет с припаянными миндалевидными щитками на концах. Известно, что пайка — довольно сложный технический прием — была доступна лишь городским ремесленникам. Поэтому вполне естественно предположить, что височные кольца, гривны и браслеты вышли из одной мастерской. Этот вывод важен для уточнения датировки клада. Если учесть, что поздние формы семилопастных височных колец еще встречались в конце Xfl—XIII в. и что гривны с припаянными наконечниками перестали изготовляться в начале XIII в., можно считать, что в целом Белев-ский клад относится не к XIV в., а к концу XII —началу XIII в. Очевидно, он был зарыт, как и большинство русских кладов, во время татаро-монгольского нашествия.

В 1891 г. в Государственный исторический музей поступил клад, найденный при неизвестных обстоятельствах в бывшем Белевском уезде Тульской губернии и получивший поэтому название Белевского. Целиком Белевский клад не был опубликован, хотя уже давно известен в литературе. Не вошел он и в полную сводку русских кладов домонгольского времени из-за того, что еще раньше был датирован XIV в.
Клад состоит из женских украшений. В него входят 17 височных колец — 1 семилопастное простое, 3 семилопастных простых с тремя кольцами у основания дужки, 2 пятилопастных кружевных и 11 трехлопастных кружевных; 2 гривны из сложного витого жгута с припаянными наконечниками и замком в виде двух петель (одна из них имеет плетеный жгут 2X3, другая — 2x4); 7 витых браслетов — тройной петлеконечный, четверной петлеконечный, четверной с напаянными миндалевидными наконечниками, витой 3 X 3 и 3 витых 3X4; 1 перстень тонкопластинчатый широкосрединный; 2 хрустальные бусины — шарообразная и бипирамидальная. Кроме того, в клад входят два круглых предмета с углублениями и отверстиями в середине — по-видимому, детали подсвечников (рис. 2). Аналогичные вещи известны из раскопок Хойновского в усадьбе Трубецкого в Киеве в 1892 г., на Бородинском городище в Смоленской земле, в Минске и других местах .
Все вещи, за исключением браслетов, перстня и деталей подсвечников, которые сделаны из бронзы,— серебряные.
Как уже говорилось, Белевский клад датировали XIV в. Основанием для столь поздней датировки послужили витые браслеты сложных форм.
Однако в последнее время большинство исследователей приходят к выводу, что витые сложные браслеты следует относить к более раннему времени, чем это делалось до сих пор, а именно к XII—XIII -вв. Тем же (временем датируются витые тройные браслеты с напаянными миндалевидными наконечниками. Сейчас считается, что гривны из витого сложного жгута с припаянными наконечниками (гривны этих типов найдены в нашем кладе) были распространены на Руси в XII и начале XIII в. Шарообразные и бипирамидальные хрустальные бусы встречаются в русских курганах X—XII вв., а в вятических захоронениях — и в XIII в. Сложные производные формы вятических семилопастных височных колец — пятилопастные и трехлопастные ажурные и подзорчатые — встречаются в курганах Московской области с витыми четверными и сложными браслетами, сердоликовыми бипирамидалъными и хрустальными шарообразными бусами, монетовидными привесками и другими вещами XII—XIII вв. и, следовательно, также могут быть отнесены к XII—XIII вв.

Продолжение следует...

В Восточной Европе значительная часть кладов и единичных находок сасанидских, куфических и византийских монет VII—X вв. территориально увязывается с Хазарским каганатом или с областями, которые находились в политической зависимости от хазар. Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье,, Лодонье, Приазовье и Крым входили, как известно, в состав каганата. Русские и восточные источники сообщают, что некоторые славянские племена (поляне, радимичи, вятичи и северяне) и волжские болгары выплачивали в IX—X вв. хазарам дань 17.
Многочисленные находки куфических монет на поселениях и в могильниках юго-восточной части Восточной Европы подтверждают давнее знакомство хазар с монетами Арабского халифата.
Куфические монеты VIII —начала IX в. обнаружены в Дагестане (Агач-кала), Северной Осетии (Галиат), Чечено-Ингушетии (Го-уст), Краснодарском крае (Адлер).
В Нижнем Поволжье и Приуралье находки куфических монет известны в Астраханской области (Соленое Займище, Селитренное), Волгоградской области (Дубовка), Оренбургской области (Ромашкино), в Башкирской АССР (Бугоровка, Старо-Халилово).
В Подонье находки куфических монет VIII — начала IX в. зарегистрированы в Ростовской области (Правобережное Цимлянское городище, станица Верхне-Курмоярская) и в Воронежской области (слободы Урыв и Маклашеевка).
Ранние куфические дирхемы обнаружены в Тамбовской области (с. Крюково-Кужновское), Ульяновской области (с. Кайбелы), Тульской области (дер. Супруты).
Несколько ранних куфических монет обнаружено на Украине: в Сумской области (Новотроицкое городище), Харьковской области (с. Верхнее Салтово, Донецкое городище на окраине Харькова, Райгородок), Киевской области (Киев, с. Зарубинцы), Крымской области (с. Планер-ское, Херсонес).
Еще в начале XX в. австрийский нумизмат Э. Цамбаур связал подражания куфическим монетам с чеканкой Хазарского каганата на том основании, что Волжская Болгария в X в. выпускала собственную монету с именами местных правителей и с указанием на место чеканки (Булгар или Сувар). Гипотеза Э. Цамбаура не получила поддержки в работах русских нумизматов-ориенталистов, в частности Р. Р. Фасмера. Топографические наблюдения дают основания предполагать, что варварские подражания чеканились на территории Хазарского каганата с самого начала IX в., и связывать эти подражания с областью салтово-маянкой культуры.
В последнее время А. А. Быков выделил в составе Девицкого клада куфических монет значительную группу дирхемов (85 экз.), которые чеканены по типу аббасидских монет, но по ряду признаков — не на территории халифата. Изучение этой группы дирхемов позволило А. А. Быкову предположить, что на территории «земли хазарской», видимо, непродолжительное время существовал «халифский» монетный двор — Ард ал-Хазар. Именно так предлагал читать название монетного двора на некоторых монетах еще Р. Р. Фасмер. А. А. Быков обратил внимание, что некоторые монеты имеют знак, который совершенно чужд традициям халифского монетного двора, но чрезвычайно похож на тамгу на одном из кирпичей из Саркела. Изложенные обстоятельства позволили А. А. Быкову признать в «загадочных» дирхемах Девицкого клада монеты, чеканенные на одном из монетных дворов в Хазарии.

В. Л. Янин учел 25 кладов куфических монет, зарытых в начальный период распространения дирхема в Восточной Европе (до 833 г.): 1—Кри-вянская, 805/6 г.; 2 — Завалишино, 809/10 г.; 3 — Нижняя Сыроватка, 812/3 г.; 4— Паристотаский хут., 787/8 г.; 5— Яриловичи, 820/1 г.; 6— Лит-винсквичи, 823/4 г.; 7— Могилев, 814/5 г.; 8— Минская губерния, 815/6 г.; 9 —Лапотково, 816/7 г.; 10 — Баскач, 807/8 г.; 11 — Борки, 817 г.; 12 — Скопинокий уезд. 818/9 г.; 13 — Сарстаое городище (дер. Деболы), 820-е годы; 14 —Угодичи, 812/3 г.; 15 —Углич, 829 г.; 16 — Загородье, 831 г.; 17 — Семенов городок, 810/1 г.; 18 — Деменск, 824/5 г.; 19 — Набатово, 815/6 г.; 20 —Вылеги, 807/8 г.; 21 — Тарту; 22 — Старая Ладога, 786 г.; 23 — Княщино, 808/9 г.; 24 — Элмед, 820/1 г.; 25 — Лелеки, 803 г.
Изучение карты распространения дирхема в начальный период, составленной В. Л. Яниным, убеждает в том, что большинство кладов и отдельных находок обнаружено в областях, которые в то время еще не были заселены славянскими племенами.
Многие советские археологи считают, что эти области Восточной Европы были заняты балтами, финно-угорскими или тюркскими племенами. Смешанное население Подонья и Приазовья входило тогда в состав Хазарского каганата.
На славянских землях ранние клады известны только в области ро-менско-боршевской культуры, в Посожье и Подосенье и на западнославянских землях между Эльбой и Вислой.
В обширных районах, заселенных славянами между Днепром и Дунаем, не найдено ни одного клада куфических монет, относящегося к тому времени.
В русской исторической литературе утвердилось мнение о важном значении Итиля как крупного транзитного центра в начале хазарского торгового пути, по которому дирхем проникал в Востичную Европу. Наиболее четко это мнение было сформулировано в известной статье П. Г. Любомирова и в дальнейшем поддержано в трудах Ю. В. Готье, П. И. Лященко, Р. Р. Фасмера, А. Ю. Якубовского и Б. Н. Заходера. В. Л. Янин выступил против этого, казалось бы, общепринятого положения. «В действительности,— писал В. Л. Янин,— если обратиться к хронологическому анализу монетных находок за два с половиной века обращения куфической монеты в Восточной Европе, выясняется, что весь комплекс монетных находок на нижней Волге и на нижнем Донце, который можно было бы связывать с торговым движением непосредственно с территории Хазарского каганата, состоит из двух кладов и нескольких отдельно поднятых монет. Доли процента находок по отношению к общему их количеству в Восточной Европе характеризуют не столько стеиень монетного обращения у хазар, сколько полное отсутствие этого обращения.
Сношения древней Руси с Итилем посредством предполагаемого южного пути также достаточно убедительно опровергаются этими материалами. На протяжении всего периода восточной торговли с конца VIII до начала XI в. единственными воротами, через которые шла торговля Руси с Востоком, фактически был Булгар».
Во-первых, В. Л. Янин нарушает основной методический принцип своего исследования, когда для характеристики денежного обращения в Хазарии рассматривает все монетные находки без разделения на периоды. Как известно, границы Хазарского каганата с VIII до середины X в. не оставались постоянными.
Во-вторых, В. Л. Янин не дает разъяснения, каким образом куфические монеты проникали из Средней Азии и Закавказья в Среднее Поволжье, на территорию Волжской Болгарии, минуя Итиль и другие города Хазарии.
В-третъих, болгары в IX—X вв. платили дань хазарам, и освобождение болгар от зависимости связано только с походами киевского князя Святослава на Волгу в 965 г.
В-четвертых, за последние годы стали известны новые клады куфических монет начального периода обращения дирхема в Восточной Европе: 26—Петровское, 804/5 г.; 27—Правобережное Цимлянское городище, 809/10 г.; 28 — Новотроицкое городище, 818/9 г.; 29 — Нижние Новоселки, 811/2 г.; 30 — Кремлевское, 812/3 г.; 31 — Хитровка, 810/1 г.; 32 — Калининград, 745/6 г.

Продолжение следует...

Многочисленные клады восточных монет VIII -IX вв., найденные в Восточной Европе и Прибалтике, давно уже привлекли к себе впимание историков и нумизматов. Впервые научную периодизацию кладоЕ куфических монет разработал известный русский нумизмат-ориенталист Р. Р. Фасмер. Он предложил разделить все клады куфических монет, найденные в Восточной Европе, на четыре хронологические группы (по дате младшей монеты в составе клада)
1. Клады куфических монет с конца VIII в. до 833 г.
2. Клады куфических монет с 834 по 900 г.
3. Клады куфических монет с 901 по 960 г.
4. Клады куфических монет с 961 по 1014 г.
Изучение состава многочисленных кладов куфических монет привело Р. Р. Фасмера к важному выводу о том, что древнейшие клады (до 833 г.) содержали значительный процент аббасидских монет африканской чеканки, в то время как клады последующего периода состоят из аббасидских дирхемов, чеканенных в азиатских центрах Арабского халифата.
Клады третьей группы (до 960-х /годов) имеют в своем составе по преимуществу саманидские дирхемы, чеканенные в Средней Азии, а клады последней, четвертой группы содержат наряду с саманидскими монетами заметную примесь бувейхидских и зияридских дирхемов и монет других мусульманских династий, правивших в Средней Азии и Закавказье. Наконец, в позднейших кладах увеличивается количество западноевропейских монет и византийских милиарисиев.
К сожалению, эти выводы были высказаны в статье общего характера, затерявшейся в периодической печати, и не получили широкого распространения.
В. Л. Янин, занимаясь происхождением денежно-весовых систем древней Руси, развил выводы Р. Р. Фасмера на основе исследования всех известных в середине XX в. кладов куфических монет.
По мнению В. Л. Янина, наиболее ранние клады дирхемов в Восточной Европе и Прибалтике были зарыты в землю не в начале IX в., как утверждал Р. Р. Фасмер, а на несколько десятилетий раньше, в 60—90-х годах VIII в.
Для подтверждения своей гипотезы В. Л. Янин располагал небольшим кладом из Приладожья (Старая Ладога, 786 г.), одним кладом с Готланда (Форе, 783 г.) и незначительными остатками клада, найденного на хут. Паристовском Черниговской области. Этот клад можно лишь условно относить к концу VITI в. (младшая монета 787/8 г.), но такая поправка не вносит принципиальных изменений в построения Р. Р. Фасмера, потому что наиболее ранние клады как раз подтверждают возникновение транзитного пути по Волге и ее притокам в Приладожье и прибалтийские земли не в самом начале IX в., как думал Р. Р. Фасмер, а в 80—90-х годах VIР в. Сравнение числа ранних кладов в Западной (16 кладов и 13 отдельных находок) и Восточной Европе (32 клада и 56 отдельных находок) вряд ли методически правильно для характеристики интенсивности денежного обращения в этих районах, так как сопоставляются совершенно различные области, а, главное, основная масса кладов куфических монет обнаружена за пределами славянского ареала в Восточной и Центральной Европе, и поэтому они ничего не дают для решения вопроса о времени зарождения денежного обращения у восточных славян и на Руси.
К тому же В. Л. Янин совершенно не учитывает уровень социально-экономического развития восточных и западных славян в конце VIII — первой половине IX в., когда пишет, что «экономика восточного славянства к этому моменту испытывала сильнейшую потребность в металлических знаках обращения».
При рассмотрении топографии монетных кладов, как и других кладовых находок, нужно иметь в виду одно важное обстоятельство: клады, как правило, встречаются не по торговым путям, а в районах сосредоточения оседлого земледельческого населения. В степных районах, где не было прочной оседлости, клады обнаруживаются крайне редко. Там драгоценные вещи и монеты находят обычно в богатых кочевнических погребениях, например у сел Малое Перещепино, Новые Сенжары, у Келегейских хуторов, у с. Глодосы.

Продолжение следует...

Вопрос о проникновении на юг Восточной Европы вещей с выемчатой эмалью восточнобалтийского типа еще мало изучен. Отдельные вещи находили в Подонье (у станиц Цимлянской и Вешенской), в Херсонесе и Кепах, несколько находок (перекладчатая фибула, подвески) обнаружено в Северной Осетии. Около североосетинского сел. Лезгур при раскопках В. И. Долбежева в 1886 г. найдена и публикуемая вещь. Это массивная бронзовая пластина, выполненная в обычной для таких вещей технике: прорези, треугольные лопасти, кружки, косо срезанные грани. Вещь сильно коррозирована. В кружках видны следы оранжевой или желтой эмали, в правом треуголь-нике—красной, а в левом, по мнению А. А. Спицына,—зеленой (впрочем, трудно отличимой от медной окиси). Пластина была обнаружена в групповых могилах вместе с большой коллекцией местных кавказских вещей III, V, VI—VII и VIII—IX вв. По словам отчета, каменные ящики содержали много разновременных погребений, вещи были «найдены в беспорядке» (поскольку останки многократно раздвигали, чтобы втиснуть новых покойников), их принадлежность к отдельным скелетам установить не удалось. В. И. Долбежев определил пластину как «бронзовую принадлежность с кольцами, вероятно, для скрепления одежды и продевания юемня или тесемки». А. А. Спицын, опубликовавший в 1903 г. неточный рисунок, отметил, что среди известных материалов предмет не имеет аналогий.
Очень близкие аналогии пластинке из Лезгура теперь известны в Восточной Прибалтике — это верхние звенья двух эмалевых цепей от питьевых рогов:
1) цепь из погребения XV из Линкайчяй в Литве (район Шяуляя, раскопки 1932 г.) украшена красной эмалью с белой волнистой полоской на одном поле. Она скреплена с фигурным наконечником рога. Длина цепи около 32 см, длина верхнего звена 9 см, его ширина вверху около 7,5 см. Комплекс подробно не описан и в публикации не датирован (упомянуты лишь копье, топор и нож). X. А. Моора отнес находку к «среднему железному веку», начинающемуся, по его периодизации, с VB.
2) часть цепи из Лелпудере в районе Резекне в Латвии. Общая длина обрывка около 11 см, длина верхнего звена 6 см, его наибольшая ширина 7 см. Цепь украшена красной эмалью в кружках и зеленой с белыми волнистыми полосками — в прямоугольных полях. X. А. Моора, сближая ее с цепью из Линкаичяй, отмечает более развитую форму пере-кладин и сопоставляет поэтому с прорезными фибулами мощипского типа. Обломки цепи с такими же перекладинами найдены, по его словам, также в Салениеке (Латвия) вместе с наконечником рога . Цепь из Лезгура, судя по сохранившейся части, была немного уже остальных, по форме она ближе к цепи из Линкаичяй.
К более раннему времени (III — IV вв., период С) относятся менее близкие пластинке из Лезгура обломки узкой эмалированной цепочки из бывшего Лапсау близ Калининграда, найденной вместе с наконечником рога; эмаль — красная, белая и светло-зеленая. К концу IVв. отнесена цепь пз погребения воина в Мауджорай Кяльмеского района Литовской ССР ( длина звеньев 6,5—7 см).
В Прибалтике известны также многочисленные цепи от питьевых рогов, но без эмали. В римскую эпоху это или раздвоенная на конце цепочка из стержневых звеньев, или ремень с двумя металлическими наконечниками. Цепи VII—VIII вв. из Латвии и Литвы оканчиваются подковообразной пластинчатой вилкой.
В связи с большим разнообразием найденных в Прибалтике цепей к рогам не может не возникнуть вопрос, не была ли так называемая подвеска Мощинского клада также частью цепи питьевого рога. По общим размерам и по ширине «вилки», по способу скрепления звеньев она соответствует цепям рогов. Как и цепи рогов, она немного суживается книзу. В отличие от раздвоенных подвижных подвесок нагрудных цепей типа вильнюсской оба стержня в развилке мощинской цепи жестко соединены перемычкой. До дальнейших находок вопрос о назначении «подвески» из Мощинского клада остается открытым, но полностью исключать возможность ее трактовки как части цепи от питьевого рога пока не следует.