Последнее обстоятельство и привлекло внимание В. Н. Татищева, на-строенного против современных ему русских вельмож.
История Иосифа служила В. Н. Татищеву источником и при показе того пагубного влияния, которое оказало взятие крестоцеловальной записи у Шуйского боярами и аристократическое засилье во времена «семибоярщины» на развитие событий, приведших к усилению иностранной интервенции и «крайнему разорению» Московского государства. «По свержении Лживодимитрия, или Григория Отрепьева, при безнутном и коварном избрании Шуйского,— пишет В. Н, Татищев,— некоторые вельможи к великому государственному вреду вымыслили взять на него запись, которою вся власть отнята, а поручена в совет Сената, и тако монархию совокупили с аристократиею, а по лишении его престола все правление поручили семи бояром, следственно, сущая аристократиа учинена. В сем правлении Мсти-славский был старший, которого два раза избирая, на царство просили, но он безнаследия ради отрекся, 2) Воротынский, 3) Лыков, 4) Трубецкой, 5) Князь Василий, 6) Князь Иван Голицыны, 7) Салтыков. И сии последние три так помощью поляк усилелись, что протчие никакой власти не имели. От сего беспутного правительства вскоре государство в такое крайнее разорение и упадок пришло, что едва на части не разделилось, а поляки всем не овладели. Однако ж шведы и поляки многие пределы оторвали, о чем монах Иосиф или паче Иов патриарх в Истории описал, и я при случае несогласия о правительстве 1730-го Верховному Тайному Совету в представлении пространно изъяснил». Конечно, рассуждения о «совокуплении монархии с аристократией» в результате взятия с царя крестоцело-вальной записи и об учинешш '«сущей аристократии» при «семибоярщине», а также наименование «совет Саната» принадлежат самому В. Н. Татищеву. Но в изложении событий от свержения Лжедмитрия I до засилья в Московском государстве поляков и шведов он следовал Истории Иосифа. Примечательно, что В. Н. Татищев заявляет о своей солидарности с Иосифом и в оценке пагубности ограничения царской власти аристократией, сделанной им в записке 1730 г., когда История Иосифа у него еще не было и он придерживался Нового летописца. Впоследствии, однако, как явствует из приведенных текстов, История Иосифа по богатству сообщаемых в ней данных о «смуте» вытеснила в сознании В. Н. Татищева Новый летописец и прочно заняла первенствующее место в ряду русских источников, повествующих о событиях конца XVI — начала XVII в.
Сопоставление выдержек из Истории Иосифа в изложении В. Н. Тати-щева с Мазуринским летописцем конца XVII в. показывает, что в них говорится и о Григории Отрепьеве, и о взятии с Василия Шуйского кресто-целовальной записи. Совпадает и название Истории Иосифа — «О разорении российском» (или «русском») и той «подлинной книги о московском разорении», которой пользовался составитель Мазуринского летописца. В свою очередь История Иосифа в этих же пунктах пересекается и с Новым летописцем, что заставляет с осторожностью отнестись к мнению Е. З. Кушевой о независимости друг от друга этих произведений. Отсюда можно заключить, что составитель Мазуринского летописца использовал при своей работе либо Новый летописец ранней редакции, в которой в части до 1613 г. сохранились ссылки на «подлинную книгу о московском разорении», либо непосредственно Историю Иосифа. Это тем более вероятно, что, как удалось установить, История Иосифа была привлечена Тихоном Желтоводским при создании в 70-х годах XVII в. Латухинской степен-ной.

Мазуринский летописец сохранился без конца, что затрудняет уста-новление времени и места его создания, социальной принадлежности составителя. Однако некоторые предварительные соображения на этот счет хотелось бы высказать. Постоянный интерес к церковной истории обличает в составителе Мазуринского летописца лицо если не духовное, то во всяком случае весьма близкое к церковным кругам. Использование харатейных летописцев, Истории Иосифа, келейника патриарха Иова, летописца Сидора Сназина, возникшего в среде софийских приказных, Новгородской Забелинской летописи, в которой одни исследователи склонны видеть Иоакимовскую летопись, а другие, отрицающие эту точку зрения,— все-таки произведение, возникшее в окружении патриарха Иоакима, постоянный интерес к новгородской истории, факты которой даются в сочетании с событиями московскими, уникальное сказание о стрелецком восстании з Москве 1682 г.— все это, на мой взгляд, ведет нас к окружению патриарха Иоакима (патриаршим приказным или справщикам Печатного двора). В связи с этим необходимо напомнить, что Иоаким до его поставления в патриархи был с 1672 по 1674 г. новгородским митрополитом. В его окружении наблюдался интерес как к стрелецкому восстанию 1682 г. (в умиро-творении стрельцов принимал участие сам Иоаким), так и к составлению обширных компиляции «от потопа» до событий правления царевны Софии Алексеевны.

В этом сказании причудливо соединены реальные события начала 80-х годов XVI в. Иван Грозный говорил с Поссевином «о вере», но не на церковном ооборе, а на приеме в Грановитой палате. Еще в начале XVIII в. в архиве приказа Тайных дел хранился «сыск» при Иване IV про ростовского архиепископа Давыда «о кресте и богохульных словах по по-носительному письму симоновского архимандрита Исайи». Фигура ро-стовского архиепископа Давыда заметная. Он присутствовал на церковных соборах 1580—1581 гг. По П. Строеву, он даже участвовал в каком-то церковном соборе 1578 г. Он упоминается в источниках вплоть до 1583 г., когда был лишен сана; в соборном приговоре 1584 г. об отмене тарханов его подписи нет. Архиепископию Ростовскую и Ярославскую тогда уже представлял Евфимий. Зато есть подпись архимандрита Симонова монастыря Исайи. Все это вполне подтверждает плачевный для Давыда исход дела.
Интерес к разговору Грозного с Поссевином, в котором затрагивался вопрос о папской власти, со стороны писателя-монаха, близкого к первому патриарху, вполне понятен. Возможно, что Иосиф сообщал и о деле Давыда Ростовского.
Следующая по времени ссылка на Иосифа сделана В. Н. Татищевым в связи с рассуждением о первом на Руси выборе государя (Бориса Годунова), приведшем к «великому государства разорению». Одновременно В. Н. Татищев ссылался на свидетельства иностранцев — Петрея, Пуффен-дорфа, Гванъини и других, а из русских — на Авраамия Палицына. Иосиф, сообщая много об Иове, постоянно имел в виду и Бориса Годунова, прослеживая его карьеру еще с тех времен, когда он находился в приближении у Грозного. Интересовали Иосифа и личные качества Бориса Годунова, обеспечившие ему торжество над политическими противниками. Причем в этих высказываниях, как справедливо заметила Е. З. Кушева, виден современник событий конца XVI —начала XVII в.: «Монах Иосиф ска-зует, что он (Борис Годунов.— В. К.) тому, которого погубить намеревался, наиболее ласкал и за великого приятеля почитал, а, погубя, со слезами лицемерно сожалел и тяжкою клятвою свою невинность утверждал: толико тайно людей погубил украдчи, что и до днесь никто не знает, где делось и как украдены».
Отличительной чертой Истории Иосифа было пристальное внимание к социальным событиям, особенно к процессу закрепощения. Если Авраамий Палицын трактовал закрепощение в бытовом плане как ряд насилий помещиков над крестьянами и холопами, то Иосиф рассматривал этот процесс как государственную политику, отмечая колебания Бориса Годунова при ее проведении. Ссылаясь на Иосифа, В. Н. Татищев пишет, что Борис Годунов, издав указ 1601 г. о крестьянском выходе, «принужден паки вскоре переменить и не токмо крестьян, но и холопьи невольными зделал»
Особняком стоит известие Иосифа о «великом в холопех смятении» и о подаче ими царю Василию Шуйскому челобитья, «чтоб не быть рабами», ставшее предметом специального изучения в интересной работе Е. Н. Кушевой по истории холопства в конце XVI — начале XVII в.
Крупное место в Истории Иосифа, надо думать, заняло и изложение событий, связанных с появлением и торжеством первого самозванца. Иосиф не мог пройти мимо факта падения Годуновых и Иова. Говоря о Лжедмит-рии I, он сообщает сведения, отсутствующие у других писателей — современников «смуты». Он подчеркнул роль русских вельмож, особенно Басманова, якобы воспитавшего самозванца, в подготовке его победы: «И вельможи, хотя совершенно знали, а наипаче Басманов, у которого оной Отрепьев взрос, да мстя погубление государей и знатнейших родов, оному пристали и прежде, нежели знали, кто он, его писмами к тому поощряли и велмож польских уверяли, как монах Иосиф показует». Очевидно, в истории Иосифа шла речь о гонениях Бориса Годунова на бояр и об ответной реакции русских вельмож при появлении ЛжеДмитрия 1.

Продолжение следует...

Об этой редкостной рукописи В. Н. Татищев напоминал Шумахеру в письме от 30 марта 1749 г.
Краткая характеристика нового источника дана им также в «Предъизесчении», предпосланном «Истории Российской». Делая обзор источников, использованных при ее написании, В. Н. Татищев среди «участных» историй, принадлежавших перу современников — участников событий, упоминает и сочинение Иосифа, теперь как будто сомневаясь в его авторстве: «Иосиф, келейник Иова патриарха, или сам Иов некоторые дела одного ж государя (Ивана Грозного.-— В. К.) поседиия 24 года [описал], но весьма кратко, а по нем до избрания царя Михаила довольно пространно». Хронологические рамки Истории Иосифа обрисованы довольно точно: она начинается с 1560 г. известиями о царствовании Грозного и с 1584 г. превращается в пространный сводный рассказ, доведенный до 1613 г. Авторство Иова, возможность которого предусматривалась В. Н. Татищевым, отвергается, таким образом, простым указанием на факт смерти патриарха в марте 1607 г.
Сложнее обстоит дело с вопросом о том, какое же сочинение имел в виду В. Н. Татищев, когда писал о «Гистории» Иосифа «О разорении российском». Дело в том, что рукопись сгорела во время пожара в имении В. Н. Татищева в с. Болдино. Сохранилось лишь упоминание о ней в описи библиотеки историка, составленной вскоре после его смерти. Здесь она значится как «Иосифа история о разорении русском». Отсюда исследователи заключают, что В. Н. Татищев действительно имел сочинение о «разорении русском», которое он приписывал иноку Иосифу — келейнику патриарха Иова — или самому патриарху.
Поскольку перед тем как охарактеризовать в «Предъизвесчешти» Историю Иосифа, В. Н. Татищев упомянул Летописец начала царства, вошедший в Никоновскую летопись, С. Ф. Платонов склонен был видеть в Истории Иосифа Новый летописец, продолжающий в ряде списков Никоновскую летопись до 1630 г. Против этого предположения решительно высказалась Е. З. Кушева. Она указала на то, что Новый летописец был известен В. Н. Татищеву и описан далее в обзоре источников при характеристике Никоновской летописи. По мнению Е. З. Кушевой, «ни одно из мест, приведенных Татищевым со ссылкой на произведение Иосифа или патриарха Иова, не совпадает с Новым летописцем, не оов-падают и хронологические рамки». Последнее соображение бесспорно. Однако утверждение Е. Н. Кушевой о полном несовпадении Истории Иосифа в. изложении В. Н. Татищева с Новым летописцем вызывает сомнения.
М. З. Тихомиров сближал Историю Иосифа с Временником Ивана Тимофеева на том основании, что там кратко рассказывается «о царствовании Ивана IV, начиная с опричнины вплоть до избрания Михаила». Однако в этих двух памятниках совпадают лишь хронологические рамки. Ни по составу известий, ни по стилю отождествить столь самобытные произведения не удается.
Попробуем свести воедино все прямые ссылки В. Н. Татищева на Иосифа или Иова, разбросанные в его сочинениях. Таких отсылок, включая и его письма, можно насчитать десять. Наиболее ранние из них (о лечении Бориса Годунова врачом Строгановых и о религиозном диспуте Ивана IV с Поссевином) относятся к концу 1581 — началу 1582 г. Тем самым подтверждается указание В. Н. Татищева на то, что в Истории Иосифа были кратко описаны последние годы царствования Грозного. Краткие летописцы о приезде Поссевина к государю говорят в виде отдельного упоминания, либо связывают это событие с ростовским архиепископом Да-выдом, обвиненным в «латинской» ереси и сосланным в монастырь «под начал, дондеже в чувство приидет». До нас дошло, наконец, церковное сказание о соборе на Давыда, где говорится и о прении царя с польским послом, происходившим якобы на одном из заседаний собора.

Продолжение следует...

Составитель мазуринского летописца располагал каким-то оригинальным сочинением о «смуте». Кратко сообщив о первом самозванце, его бегстве в Литву и вторжении в Россию, он пояснил: «И то все писано в подлинной книге о московском разорении» (л. 254 об.). Говоря далее о выборе царем Василия Шуйского и о целовании им креста боярам, он снова упоминает, что «то писано в подлинной книге о московском разорении» (л. 258 об.). Обращаясь к Своду 1652 г. и Новгородской Забелинской летописи, мы обнаруживаем в них отсутствие соответствующих отсылок. Они представляют собой компиляцию из Нового летописца, Сказания Авраа-мия Палицына, «Иного сказания», Хронографа 1617 г. Следовательно, со-ставитель Мазуринского летописца ни к Своду 1652 г., ни к Новгородской Забелинской или близким к ним компиляциям не прибегал, а действительно черпал сведения из какой-то бывшей у него «подлинной книги о московском разорении». Что это за «книга»? Конечно, наиболее естественно предположить, что у него был Новый летописец, где имеются главы о самозванце и о взятии у Шуйского крестоцеловалыюй записи. Но если составитель Мазуринского летописца и пользовался Новым летописцем, делая выборку, то он располагал одной из ранних его редакций. Как ни сильно проводилось сокращение, но все-таки отдельные следы первоначального текста сохранились, по крайней мере в заголовках. В этом нетрудно убедиться, сравнивая рассказ нашего летописца о воцарении Федора Борисовича с печатным изданием Нового летописца.
Приведенная в заголовке Мазурииского летописца версия о вступлении на престол Федора Борисовича существенно отличается от версии Нового летописца. Наречение Федора Борисовича происходит «по благословению патриарха Иова и всего освященного собору». Это важное указание на роль Иова в политических событиях, особенно возросшую в обстановке смятения, охватившего правящие круги после смерти Бориса Годунова. В заголовке Нового летописца о патриаршем благословении не сказано ни слова. Из текста Нового летописца следует, что судьбой Федора Борисовича распорядились сами бояре и «все люди», которые «нарекли» его на царство.
Подчеркивание роли Иова в событиях начала XVII в. в Мазуринском летописце заставляет уделить особое внимание такому оригинальному сочинению о «смуте», как История Иосифа, келейника патриарха Иова. История Иосифа — одна из загадок русского летописания, над решением которой исследователи бьются уже долгое время. Впервые это сочинение было введено в научный оборот В. Н. Татищевым, приобретшим его сравнительно поздно, когда работа над «Историей Российской» продвинулась далеко вперед.
О своем приобретении В. Н. Татищев сообщает Шумахеру в июльском письме 1745 г. Здесь он пишет о «Гистории, сочиненной монахом Иосифом, О разорении российском, для политических во оной патриарха Иова рассуждений, а паче многих дел, которых иной никто не упоминает, напечатают достойна; которую тако ж намерен изъяснить, сию тако ж, яка сокровнше храню». В этом письме В. Н. Татищев указывает на то, что в Истории Иосифа значительное место уделено патриарху Иову, его участию в политической жизни, обоснованию тех или иных его действий. Вместе с тем В. Н. Татищев, знакомый к тому времени со Сказанием Авраамия Палицына, Новым летописцем, хронографами, счел нужным подчеркнуть уникальность и драгоценность известий Иосифа («многих дел, которых иной никто не упоминает»).

Продолжение следует...

Краткие русские летописцы почти не изучены. Между тем они открывают новые перспективы как в историографическом плане, так и в плане выявления новых фактов и источников XVI—XVII вв., а возможно, и более раннего времени. Большим подспорьем для исследователя служит их описание, предпринятое М. З. Тихомировым. Мазуринский летописец конца XVII в. довольно сложен по составу. В начале его помещены легендарные сказания о Словеие и Русе, Лалохо и Лахерие, Александре Македонском, а также многочисленные известия о мучениях христианских святых, вселенских соборах и других событиях церковной истории, почерпнутые из прологов, святцев, Хронографа 1512 г. Более или менее связное изложение событий русской истории начинается с рассказа о княжении Игоря и его убийстве древлянами. Но и в дальнейшем заметен постоянный интерес к византийской и русской церковной истории. Составитель обращается к Киево-Печерскому патерику, житиям русских святых, в том числе к житию митрополита Филиппа Новгородского, Четьям-Минеям, «Книге о вере», приговорам церковных соборов, синодикам.
В основу повествования до конца XVI в. положены Степенная книга, на которую есть в тексте прямая ссылка, и Никоновская летопись с добавлениями из хронографов и кратких летописцев. С конца XVI в. использованы Новый летописец, хронографы, летопись о многих мятежах, «дворцовые разряды». Приводя известия по истории западных славян, составитель ссылается на летописцы «чесские и польские», Писание Мефодия Па-тарского, Хронику Стрыйковского. Конечно, не всеми этими источниками составитель воспользовался в подлинниках. Многое почерпнуто им из Свода 1652 г., откуда взято и заглавие «Книга, глаголемая летописец великий земли Российский великого языка словенского, отколе р в кои лета начата княжити», Новгородской Забелинской летописи, Синопсиса. Мазуринский летописец заканчивается уникальным Сказанием о стрелецком восстании 1682 г., обрывающимся на словах: «И сошли с верху к ним (восставшим стрельцам, явившимся в Кремль.— В. К.) от великих государей окольни-чей Венедихт Андреевич Змеев, а с ним сошод тот жа думный дьяк...» Сказание опубликовано М. Н. Тихомировым.
Помимо этого Сказания, в руках составителя были и какие-то другие ценные источники. Так, рассказывая о посвящении в митрополиты киевские Максима Грека и о перенесении митрополичьей кафедры из Киева в Москву «ради татарские обиды и непокоя», он ссылается на свидетельство «харатейных древних летописцов». Помещенные в Мазуринском летописце известия о походе Игоря Святославича на половцев и о нашествии татар восходят к Лаврентьевской или какой-либо близкой ей летописи; ранние новгородские известия — к Новгородской первой летописи младшего извода и первой Софийской. Большой интерес представляет упоминание составителя о находившемся в его распоряжении летописце Сидора Сназина. Упомянув о нашествии Батыя, он замечает: «А подлинно обо всем ево по-хожении и о войне писано в другом летописце, в моем же, Сидора Сназина». Фамилия детей боярских Сназиных известна по Новгороду. Из нее вербовались в XVII в. приказные новгородских митрополитов. В связи с этим обстоятельством необходимо отметить постоянный интерес Мазуринского летописца к Новгороду (помещение Сказания о разгроме Новгорода Иваном Грозным в 1570 г., упоминания новгородских святых, чудес, происходивших в церкви Вознесения на Павлове улице в Новгороде, л др.). Новгородские известия чередуются с московскими.