Эпическое произведение сперва рассказывало только о том, что было. Это могло быть историческое предание, историческая песнь, слава герою, плач по герое и т. д. Уже в этих первых исторических произведениях была доля художественного обобщения и осмысления истории, ибо рассказ о единичном факте не уничтожает возможности художественного обобщения. Затем, с течением времени события и исторические лица все больше трансформировались, все больше обрастали вымыслом. Произведение переходило в другой жанр, с другой степенью и с другим качеством художественного обобщения. Появлялась былина. Но и былина осознавалась все же как «правда». Народ стремился бережно сохранить имена, географические названия, историческую канву рассказа. Следующий этап нарастания вымысла в сюжете превращал былину в богатырскую сказку.
Выясняя конкретную историческую основу былины и сравнивая историческое событие с его трансформацией в былине, исследователь открывает для с&бя. возможность изучить художественный вымысел, художественное обобщение, исторические идеалы и представления парода.
Все попытки определения эпохи или исторической формации, к которой относится былина, на основе крайне общих соображений, без определения того исходного исторического факта, который имеется ЙВ виду былиной, отличаются гораздо большим субъективизмом и произволом, чем разыскания представителей «исторической школы».
Без выяснения конкретных исторических фактов исследователь в определении исторических взглядов народа не может пойти дальше самых общих фраз о патриотизме народа, о его ненависти к врагу-захватчику и решимости оборонять родину, о его ненависти к боярству и пр. Естественно, что этими общими фразами не может удовлетвориться пи историк, ни фольклорист.
Специфика художественного (обобщения существует, но, как показывают факты отношения самих носителей былин и их слушателей к исполняемым ими произведениям, она такова, что требует самого широкого привлечения именно историков к изучению русского эпоса. Без участия историков русский эпос изучать бесплодно.

Продолжение следует...

Возникает вопрос, существовало ли в средние века такое же отношение к былине, какое существовало в XIX в. при А. Ф. Гильфердинге и при других первых собирателях? На это мы находим в летописях вполне определенные ответы.
Историки летописания выяснили, что многие сведения летописи име-ют в 'своей основе сведения, почерпнутые из былин. Следовательно, летописцы рассматривали былины как своего рода исторический источник и не сомневались в том, что былина рассказывает о действительно имевших место событиях и о действительно существовавших лицах.
Если «историческая школа» в области изучения эпоса видела в записях летописей о героях былин по преимуществу свидетельства о действительно существовавших лицах, то теперь по большей части в этих записях историки летописания усматривают отражение эпоса. Факт этот неоспоримо говорит о том, что «художественное сознание» средневековья видело в богатырях исторических лиц, рассматривало былевой эпос как рассказ о конкретных «единичных событиях» русской истории и о конкретных действительно существовавших лицах.
А. А. Шахматов отметил былинное происхождение рассказа Влади-мирского полихрона Фотия о «храбрах», принимавших участие в Калкской битве. Былинного происхождения многочисленные известия Никоновской летописи о богатырях Родмане, Рагдае Удалом, Могуте, Добрыне и других. Различные и разноречивые сведения об Александре Поповиче в русских летописях (во Владимирском полихроне Фотия, в ТЬерском сборнике 1534 г., в Никоновской летописи и специальной повести об Александре Поповиче) свидетельствуют о том, что и последний воспринимался как историческое лицо. Летописцы отождествляли Сатка Сытинича в Новгородской первой летописи с былинным героем Сатком Богатым и приурочивали к определенным годам существование посадника Васьки Буслаева.
Приведенные факты говорят о том, что рассматривать «былину» в том же плане, как мы рассматриваем произведение современной художественной литературы с откровенным художественным вымыслом в его основе, нет никаких оснований. Это было бы недопустимой модернизацией исторического сознания сказителей и их слушателей.
Так же точно совершенно невозможны для средневекового сознания различного рода предположения о том, что под видом одной эпохи в былине или в исторической песне подразумевается другая, под видом одних лиц изображаются другие и т. д. Перенесение современных нам явлений художественной аллюзии в средние веска так же точно модернизирует старое художественное сознание.
Художественное обобщение в былине, как и в русской средневековой литературе, шло от единичного исторического факта, от конкретного ис-торического лица и конкретного исторического события.

Продолжение следует...

О той же вере сказителей и слушателей в действительность рассказываемых в былине событий говорят и другие собиратели. Былины — с точки зрения сказителей — выражают не вымысел, а историческую «быль». Об этом свидетельствуют и замечания, которые сказитель вставляет но время исполнения былины. Собиратель С. И. Гуляев отмечает, что сказитель Леонтий Тупицын был убежден в истине того, о чем поется в былинах.
Характерно, что когда сказительница М. Д. Кришополенова попала в Москву, для нее Москва была прежде всего городом русской истории, местом, где совершались те или иные события, о которых она знала по историческим песням 13.
Наше эстетическое сознание позволяет увлекаться созданиями художе-ственного воображения чистого вида — с явно вымышленными героями и явно вымышленным сюжетом. Мы сочувствуем героям, которых мы признаем при этом созданием художественной фантазии. Но для средневекового читателя сомнение в действительности рассказываемого разрушало художественное впечатление. Поэтому в средневековых произведениях до XVII в. так редки открыто вымышленные герои, неисторические имена действующих лиц. Вымысел в средние века претендовал быть правдой. Сходно обстоит дело и в фольклоре. Народ не знал современных форм художественного вымысла, как не знали их и средневековые книжники.
Когда сказитель начинает сознавать, что былина рассказывает «враки»,— этим убивается и в нем самом, и в его слушателях художественное впечатление от былины. Сказители-«скептики», о которых говорит А. Ф. Гильфердинг, не менее показательны с этой точки зрения, чем сказители, безусловно уверенные в исторической правдивости всего, о чем рассказывает былина. Ведь сама оценка былины с точки прения соответствия или несоответствия ее действительности говорит о существенности именно этого момента.
Никто не станет оценивать произведения Чехова или Достоевского с точки зрения степени точности воспроизведения ими реально имевших место фактов или прототипов героев. Но сказитель-«скептик», который говорит про былину — «враки», выражает тем самым и ее оценку. Такого сказителя былина интересует несравненно меньше, чем сказителя, который видит в былине «единичный исторический факт» и конкретные исторические имена.
Напомню и о том, что пишет Р. Липец об отношении М. С. Крюковой к исполняемым ею былинам: «Крюкова относится к былинам, как к неписанной истории. За редким исключением, события былин для нее — подлинная действительность, персонажи их — живые люди».
Таковы важные для решения вопроса об историчности былин свиде-тельства собирателей былин, исследователей, знавших былину в непосредственном исполнении и имевших возможность общаться со сказителями.

Продолжение следует...

В задачу настоящей краткой статьи не может войти рассмотрение всего сложного и обширного вопроса об отношении художественной специфики былевого эпоса к конкретным историческим событиям и историческим именам. Я бы хотел только напомнить некоторые, не учитываемые в полемике факты отношения самих носителей былевого эпоса к исторической сути исполняемых ими произведений. А факты эти очень существенны.
Я думаю, что А. П. Якафтымов неправ, когда утверждает, что «только эстетическим обаянием обусловливается живой интерес простого народа к былине». Для сказителя и его слушателей былина рассказывает прежде всего правду, историю. Художественность, разумеется, не противоречит этой правде, а позволяет ее лучше выявить.
Вот, что писал А. Ф. Гильфердинт в статье «Олонецкая губерния и ее народные рапсоды»: «Без веры в чудесное невозможно, чтобы продолжала жить природного, непосредственною жизнию эпическая поэзия. Когда человек усомнится, чтобы богатырь мог носить палицу в сорок пуд или один положить на месте целое войско,— эпическая поэзия в нем убита. А множество признаков убедили меня, что севернорусский крестьянин, поющий былины, и огромное большинство тех, которые его слушают, безусловно верят в истину чудес, какие в былине изображаются». Далее А. Ф. Гильфердииг приводит конкретный пример того, как его провожатый крестьянин воспринял пение былины сказителем Андреем Сорокиным, и пишет, заключая: «Словом, мой провожатый слушал всю эту былину г такой же верою в действительность того, что в ней рассказывается, как если бы дело шло о событии вчерашнего дня, правда необыкновенном и удивительном, но тем не менее вполне достоверным. То же самое наблюдение мне пришлось делать много paз. Иногда сам певец былин, когда заставишь петь его с расстановкою, необходимою для описывания, вставляет между стихами свои комментарии, и комментарии эти свидетельствуют, что он вполне живет мыслию в том мире, который воспевает. Так, например, Никифор Прохоров сопровождал (События, описываемые им в былине о Михаиле Потыке, такими замечаниями: «Каково, братцы, три месяца прожить в земле!», или «Вишь поганая амея, выдумала еще хитрить», или «Вот подумаешь, бабьи уловки каковы» и т. д. Когда со стороны какого-нибудь из грамотеев заявляется сомнение, действительно ли все было так, как поется в былине, рапсод объясняет дело весьма просто: «В старипу-дс люди были вовсе не такие, как теперь». Только от двух сказителей я слышал .выражение некоторого неверия; и тот и другой не только грамотные, по и начетчики, один перешедший из раскола в единоверие, другой недавно «ос ф ар вверившийся». И тот и другой говорили мне, что им трудно верится, будто богатыри действительно имели такую силу, какая им приписывается в былинах, будто, например, Илья Муромец мог побить сразу 40 тысяч разбойников, но что они поют так, потому что так слышали от отца. Но эти скептики составляют самые редкие исключения. Огромное большинство живет еще вполне под господством эпического миросозерцания».

Продолжение следует...

Былинный эпос как бы только пытается быть историческим, реконструировать историю, но на самом деле он, ведомый внутренними законами творчества, никакого отношения к реальной исторической действительности не имеет. Он историчен только в той мере, в какой он создан в очень крупный, длительный исторический период, и отражает различные этапы этой исторической действительности. Но в таком случае его историзм не больше историзма любого вида человеческой деятельности, а в некоторых случаях даже меньше, так как творение человека, созданное в конкретный исторический период и не имеющее наследующих наслоений, конечно, больше и яснее отражает историческую действительность, чем эпос, который создается длительно и ни к какой точно эпохе не относится. Никто и никогда не сомневался в том, что в былинах заключено художественное обобщение истории. Уверение отдельных фольклористов, что представители исторической школы в фольклористике рассматривали былины только как исторический источник, как документ и не учитывали художест-венной специфики былин, лишены оснований. Историк-источниковед, изучая документ, принимает во внимание специфику той области, к кото-рой этот документ относится, изучает происхождение документа, историю его создания. Было бы странно, если бы представители исторической школы начисто игнорировали специфику фольклорных произведений, рассматривали их как «документ вообще». Все дело, однако, в том, как определяли эту специфику представители исторической школы. Попыток объективно проанализировать их взгляды на эту художественную специфику сделано не было. Эта задача предстоит всем нам.
Вс. Миллер и ело последователи достаточно хорошо понимали, что былины заключают вымысел, трансформируют исторические факты, обобщают их, соединяют несколько фактов в один и пр. Но сюжетные линии меняются сильнее и быстрее, чем имена и названия. Это и есть одна из специфических особенностей былинного творчества. Поэтому в выяснении исторического субстрата представители исторической школы уделяли большое внимание именно именам и названиям.
Различие между представителями исторической школы и их противниками состоит в том, что представители исторической школы считают, что обобщение возникает постепенно на основе единичного исторического факта, а их противники — что обобщение, вымышленпость сюжета и героев, приходит сразу: сразу дается некий вымышленный сюжет, который затем может меняться, разрастаться, расцвечиваться историческими именами и названиями.
Не только «учитывая», но и изучая художественную специфику того или иного произведения эпоса, мы должны помнить об исторической изменяемости художественной специфики. Былина вовсе не обобщает исторические события и историческую действительность так же, как их, допустим, обобщает произведение литературы нового времени. Нельзя думать, что народ сознательно создает в былинах открыто вымышленных героев и открыто вымышленные события так, как их создают авторы литературных произведений IB XIX р XX нв. В самом деле, даже в произведениях древней русской литературы, более близких былинам по времени их создания, художественное обобщение во многом отлично от художественного обобщения в литературе нового времени. Русская литература до XVII в. не знает, в частности, откровенно вымышленных сюжетов и откровенно вымышленных имен героев. Она строит свои обобщения па основе конкретных фактов и конкретных исторических лиц9. Нельзя думать, что фольклор эпохи феодализма стоял в этом отношении на более новых позициях, чем литература эпохи феодализма.

Продолжение следует...

Развивая точки зрения, высказанные в свое время А. П. Скафтымовым, некоторые ленинградские фольклористы много пишут в последнее время о том, что в художественном обобщении былинами русской истории не следует искать конкретные исторические имена и факты. Пород нами в былинах, утверждают они, идеалы, получившие «конкретное художественное выражение в вымышленных формах (вымышленные сюжеты, ситуации, герои)». Выражение в былине «вековых идеалов парода» они противопоставляют отражению в ной «единичных событий».
Приведу «екоторые выдержки из статьи Б. Н. Путилова «Об истории русских былин»: «Сфера действительности, подвластная эпосу, имеет свои границы»; «Эпос не имеет почти никаких точек соприкосновения с летописями»; «Былинные герои — это постоянные тины... Нет никаких оснований (видеть за этими типами реальных людей, некогда действовавших в истории. Художественная индивидуальность их также относительна и условна. Она чаще всего — производное от логики сюжетного повествования и характерных коллизий. Для былин,— утверждает Б. Н. Путилов,— характерно «почти полное отсутствие в них портретных описаний», «Напрасно искать в истории какие-либо определенные общественные соответствия отношениям между богатырями и князем»; «Прошлое в былинах конструируется на основе воспоминаний современного (последнее слово подчеркнуто мною.— Д. JI.) певцам общественного опыта и живых (т. е. современных.—Д. Л.) народных идеалов... Неправильно думать, что эпический мир представляет собою некое реальное прошлое, подвергшееся идеализации. Перед нами — своеобразная эпическая модель мира, никогда в действительности как целое не существовавшего». Как видим, художественный мир былин не только «освобождается» от исторической основы, но он приобретает удивительно обедненный и «безликий» характер.
Предлагая прекратить изучение исторических событий или исторических лиц, легших в основу былинных сюжетов и былинных героев, Б. Н. Путилов пишет: «Поиски и блуждания вокруг отдельных имен отвлекают внимание от глубокого изучения исторической атмосферы народной жизни в эпосе, от художественного анализа песен», и отмечает стремление «современной науки выйти па широкие пути подлинно исторического изучения народного эпоса в его специфике». Однако за этими декларациями необходимости «подлинно исторического изучения» эпоса следует у Б. Н. Путилова отрицание всякого исторического содержания эпоса. Весь историзм сводится Б. Н. Путиловым к тому, что в эпосе отрицается современная певцу действительность и художественная специфика, современная певцу, «реконструируемая» на основании традиционных мотивов, но не имеющая ничего общего с историей «модель прошлого».

Продолжение следует...