Анализ курганных материалов и картографические сопоставления вполне определенно свидетельствуют, что смоленско-полоцкие кривичи как отдельная этнографическая единица восточного славянства сформировались в результате расселения славян на территории одной из племенных групп древних балтов (потомков носителей днепро-двинской культуры) и ассимиляции последних. Формирование псковских кривичей связано с прибалтийско-финским субстратным элементом.
В связи с этим возникает предположение о субстратном происхождении коньковых амулетов смоленско-полоцких кривичей. Некоторое своеобразие курганов с находками таких амулетов, кажется, свидетельствует в пользу этого предположения. Так, среди курганов с находками коньковых привесок имеется немало насыпей, содержащих захоронения на специальной подсыпке (Жилые Горы, Харлапово, Трухоново, Калихновщина, Щуков-щина). Такие курганы известны главным образом в тех областях, где в формировании славянского населения активное участие принимали балты. Два кургана с находками коньковых амулетов (Калихновщина, Селище) имели каменный покров того типа, который характерен для западнобалт-ских племен. В большинстве могильников с находками рассматриваемых амулетов встречены захоронения с восточной ориентировкой (Бочарово, Вирков, Влазовичи, Грозивец, Калихновщина, Колчино, Коханы, Паново, Полицы, Селище, Смяличи, Сукромля, Трашковичи, Трухоново, Устиж, Федово, Харлапово, Эсьмоны). Следовательно, эти находки происходят в значительной степени из могильников, где имеются погребения славянизированных балтов. Наконец, нагрудные цепи, постоянно находимые в захоронениях с коньками-амулетами, являются специфически прибалтийским украшением.
В курганах тех древнерусских областей, где славяне не соприкасались с древнебалтским населением, эти украшения, как правило, не встречаются.
Известно, что культ коня был весьма популярен у древних балтов. Возможно, ношение коньков-амулетов смоленскими кривичами и полочанами было связано с древним балтским культом коня.
В этой связи становится понятным распространение коньковых амулетов курганного типа в памятниках древних латышских племен. Распространяясь путем торговли, эти привески оседали там, где для них была благодатная почва. Латгалы, судя по всем археологическим данным, были ближайшим и, по-видимому, родственным племенем днепро-двинской племенной группе балтов. Поэтому основная часть прибалтийских находок коньков курганного типа происходит именно с латгальской территории.
Предположению о происхождении коньковых привесок курганного типа под воздействием балтского субстрата, на первый взгляд, противоречит то обстоятельство, что в памятниках днепро-двинских балтов I тысячелетия н. э. неизвестны их прототипы. Этот факт, с одной стороны, можно объяснить полной неизученностью погребальных памятников этого субстратного населения, а с другой — тем, что коньковые привески могли появиться уже у славяноязычного населения, не имея прототипов в памятниках местных балтов.
Появление этих амулетов могло быть связано не с древней производственной традицией, а с религиозными языческими представлениями субстратного населения.

К XII в. и, может быть, к началу XIII в. относятся подобные находки из захоронений в подкурганных могильных ямах (Акулин Бор, Бочарово, Грозивец, Харлапово, Вирков, Воздвиженье) и из жальничных погребений (Полипы, Савиновщина). Коньковая привеска из жальничного погребения в дер. Савиновщина найдена в комплексе с витым четверным браслетом (XII—XIII вв.). К началу XIII в. относится конек-амулет рассматриваемого типа (но без циркульной орнаментации), найденный в Новгороде. Таким образом, изучаемые предметы были распространены в течение нескольких столетий — от X до XIII в.
Ареал амулетов-коньков охватывает северные земли восточнославянской территории, а наибольшая концентрация их наблюдается в области расселения смоленско-полоцкой группы кривичей. С территории Смоленской и Полоцкой земель происходит около 2/з курганных находок коньковых амулетов. О том, что такие амулеты были характерны почти исключительно для смоленских кривичей и полочан, можно судить и по анализу сопровождающих украшений. Хотя в области расселения радимичей, дреговичей и северян найдены единичные амулеты-коньки, они ни разу не были встречены совместно с этноопределяющими украшениями этих племен. Вятичеокий курганный инвентарь вполне определенно свидетельствует о нехарактерности коньковых амулетов для этого племени. Зато в комплексе с браслетообразными завязанными височными кольцами рассматриваемые амулеты встречены не менее 12 раз (Андреевское, Венцы, Вашловское, Жилые Горы, Калихновщина, Колчино, Мазиново, Шлицы, Саки, Удрай, Харлапово). У псковских кривичей браслетообразные завязанные височные кольца не получили распространения. В их курганах, характеризующихся зольной прослойкой в основании, найден только один коньковый амулет (Калихновщина, курган 70).
Почти совсем нет коньковых амулетов и в курганах Поильменья — центральной части территории новгородских словен. По-видимому, коньковые привески не были свойственны и этой этнической части восточного славянства. Правда, в шести курганах коньковые амулеты найдены совместно с ромбощитковыми височными кольцами (Каменка, Новоселки, Саки, Селище, Угрюмово, Харлапово). Но почти все эти находки происходят из тех восточнославянских областей, где появление ромбощитковых височных колец, по всей вероятности, обусловлено территориальным смешением словен с кривичами вследствие инфильтрации первых в области кривичского расселения.
Находки коньков-амулетов в северных и северо-восточных районах древнерусской территории не противоречат предлагаемому выводу, поскольку все они происходят из тех областей Восточной Европы, где кривичская колонизация несомненна. Кроме древнерусской территории, аналогичные амулеты в количестве 14 экземпляров найдены в Прибалтике, главным образом на памятниках древних латышских племен. Одна коньковая привеска рассматриваемого типа найдена в Скандинавии, одна — в Пермском крае. Не исключено, что последние две находки попали в отдаленные от Смоленска и Полоцка земли в результате торговых взаимоотношений. Что касается прибалтийских находок, то их распространение, по-видимому, обусловлено несколько иными обстоятельствами.
При редпении вопроса, почему коньковые амулеты получили распрост ранение только у части кривичей, нужно обратить внимание на причины, приведшие к дифференциации этого племени. Членение кривичей на смо-ленско-полоцких и псковских обусловлено наличием различных субстратов.

Зооморфные привески-амулеты не являются специфичными деталями восточнославянского женского костюма. Количество курганных захоронений, в которых они найдены, по сравнению с числом исследованных древнерусских курганов очень невелико (менее 1%). На восточнославянских землях зооморфные привески распределены крайне неравномерно. Почти все они встречены в курганах северной части древнерусской территории, там, где славяне соприкасались с изоязычным населением, и совсем неизвестны в южнорусских землях (Киевщина, Волынь, Поднестровье). Часть зооморфных амулетов, снабженных бахромой из шумящих подвесок («утиные лапки», бутылочнообразные бубенчики), принадлежит к числу типичных финно-угорских украшений. Их появление в древнерусских курганах обусловлено контактом славян с финноязычными племенами и связанным с ним ассимиляционным процессом.
Однако в коллекции вещей из древнерусских курганов имеются зооморфные украшения — амулеты, по-видимому, не связанные с финно-угорским миром. К ним принадлежат, в частности, пластинчатые привески в виде конька. Форма их стандартна: на голове стилизованные уши, хвост загнут вверх и образует колечко для подвешивания, ноги согнуты. Тело конька всегда украшено циркульным орнаментом. Стандартная форма этих привесок и сосредоточение их на Смоленщине дали основание Б. А. Рыбакову высказать предположение об изготовлении их в одном центре — в Смоленске или поблизости от него.
Рассматриваемые коньковые привески обычно встречаются вместе с другими амулетами, среди которых наиболее часты бронзовые привески-ложечки (свыше 20), бубенчики (около 20), просверленные зубы животных (более 10) и косточки сливы или иных плодов. Реже коньковые привески сопровождаются бронзовыми привесками — гребнями, ключами, игольниками и крестиками. Эти амулеты носили обычно на груди на специальных цепочках, реже в составе ожерелий. Пожалуй, цепочка являлась почти обязательной составной частью амулетных привесок. Длина цепочек различна — от весьма длинных (свыше 1 м) до коротких, состоящих из трех — пяти звеньев. Цепочки прикреплялись к одежде при помощи одного из звеньев, которое, видимо, продевалось сквозь ткань. Лишь в очень редких случаях для закрепления цепочек на одежде использовали пряжки (Бочарово, Гочево, Щуковщина) или черепаховидные фибулы (Ашераден). В составе шейных ожерелий коньки-привески встречены лишь дважды. В Люциноком могильнике ожерелье, в которое входил коньковый амулет, состояло из раковин каури и бубенчиков. В ожерелье из кургана в Виркове, кроме конька, входили бронзовые бусы и монетовидные привески. Иногда коньки привешивались при помощи кожаных ремешков.
Как правило, амулеты помещали на груди с левой стороны. Исключения немногочисленны. В одном из курганов Ярославского Поволжья (Воздвиженье) амулет, состоящий из конька рассматриваемого типа, ложечки, ключа и бубенчиков, был найден у тазовых костей погребенного с правой стороны. Такое же положение цепочки с амулетами — коньком, ложечкой и плодовой косточкой — отмечено еще в одном кургане Волго-Клязьмин-ского междуречья (Исаково). Обе эти находки обнаружены в древней мерянской земле. Такие типично финно-угорские привески, как полые уточки и некоторые шумящие подвески, финское население носило ниже пояса. Можно думать, что расположение коньковых амулетов в Воздвиженском и исаковском погребениях среди тазовых костей обусловлено местной финно-угорской традицией.
Монетные находки дают основание для точной хронологии коньковых привесок рассматриваемого типа. Наиболее ранние из них на древнерусской территории происходят из Пановских курганов и Федовского грунтового могильника, где коньки найдены в комплексе с монетами X в. И то и другое захоронения с коньковыми амулетами датируются, по-видимому, первой половиной XI в. К X в. относится аналогичная коньковая привеска из Ашераденского могильника. Не исключено, что такие привески были в X в. и у славян, но из-за господства обряда трупосожжения не сохранились до наших дней. Одна из новгородских находок стратиграфически датируется началом XI в. С монетами XI в. коньковые привески найдены пять раз (Воздвиженье, Калихновщина, Каменка, Саки, Щуковщина).

Следы поселений аналогичной культуры обнаружены, кроме того, к северу от с. Малая Ворожба, на невысокой террасе, переходящей в надпойменный луг, близ южного конца хут. Писковка и у края боровой террасы левого берега Пела, между селами Низы и Нижняя Сыроватка. Напомним, что у с. Нижняя Сыроватка был найден один из аптских кладов. Выше г. Сумы поселение с керамикой подобного типа обнаружено в 1 км к западу от с. Груновка, в урочище Пастовина, на выступающей в пойму песчаной гряде с мощным слоем песчанистого чернозема. Помимо керамики славянского типа, на пашне найдены обломки сосудов различных культур периода бронзы (бондарихинокой, сосницкой). Неплохое и, по-видимому, интересное для будущих раскопок поселение обнаружено также в Путивльском районе на р, Сейм, в 250 м от северо-восточного края с. Чаплище. Оно расположено над заливом (старицей) Сейма, известным под названием ,«Мертвый», к югу от него на расстоянии 150—200 м, на берегу основного русла реки. Керамика поселения совершенно аналогична описанной выше.
Говоря о памятниках третьей четверти I тысячелетия н. э., следует упомянуть еще один пункт, обнаруженный довольно давно, однако не привлекший должного внимания специалистов. Мы имеем в виду городище у с. Большие Будки в верховьях Сулы, на нравом берегу р. Терн, на расстоянии 2—2,5 км к юго-западу от села. Оно занимает естественное возвышение второй надпойменной террасы в урочище Губское. Форма его овальная, вытянутая по линии северо-восток — юго-запад, длина 160 м, ширина 80 м. Укрепление состоит из вала, расположенного по склону останца, и рва, находящегося с внутренней стороны. Юго-западный склон укреплен еще двумя рядами валов. Это городище мы отнесли к скифским, поскольку здесь при осмотре обнаружена характерная скифская керамика посульско-донецкого типа. Однако дополнительные разведочные раскопки показали, что укрепления его возникли позднее, в раннеславянское время, на месте существовавшего здесь ранее скифского поселения• Скифские материалы были найдены в центральной, наиболее возвышенной части поселения, тогда как по краю площадки, с внутренней стороны укрепления, сосредоточены культурные остатки совершенно другого рода. Здесь были обнаружены скопления обломков посуды, принадлежащих в основной массе неорнаментированным горшкам острореберных или округлобоких очертаний, с прямым или слегка скошенным внутрь верхним краем, тип которых не дает ничего нового к описанным выше. В дополнение к указанным формам здесь оказались обломки глубоких мисок. Из других керамических поделок встречены биконические пряслица и обожженные поделки из глины с шамотом в форме «каравайчиков» высотой 4—5 см и диаметром в основании 7—9 см. При зачистке внутренней стороны вала был найден овальный массивный металлический браслет с несомкнутыми утолщенными концами, украшен-ными поперечными полосками. Он принадлежит к хорошо известному типу браслетов, относящихся, по принятой датировке, к V—VI вв. н. э.. Из других металлических предметов следует упомянуть железное прямое перекрестие меча . Городище у с. Большие Будки находится неподалеку от могильника у с. Артюховка.
Несмотря на ограниченное количество известных в настоящее время поселений и погребений V—VII вв. н. э. и слабую их изученность, в принципиальном отношении вопрос можно считать разрешенным. Ни о каком историко-культурном запустении не может быть и речи. Территория днепровского лесостепного левобережья не занимает сколько-нибудь исключительного положения по сравнению с соседними областями Поднепровья. Едва ли можно сомневаться в том, что в самом недалеком будущем карта памятников этого периода здесь будет значительно дополнена. В настоящее время преждевременно говорить о полном составе культурного комплекса памятников данного типа в левобережье. Однако складывается предварительное представление об их близком соответствии материалам поселений и могильников в южной части левобережного Полесья — на Десне и в Курском Посеймье.

В 1966 г. мы совместно с А. И. Тереиожкиным провели разведку в пойменной долине р. Псел, от с. Великие Сорочинцы до с. Мирополье, в долине р. Сейм в окрестностях Путивля. Среди памятников нам удалось обнаружить поселение третьей четверти I тысячелетия н. э., относящееся к пос-лечерняховскому и предроменскому периоду. Все эти поселения расположены в пойме, на невысоких возвышенностях, у края заливной долины, в непосредственной близости от озера, старицы или русла реки.
Поселение у с. Рагдево расположено в 0,5 км к северу от села, в урочище Хендры, занятом ныне колхозными огородами. Это урочище находится непосредственно под скатом плато, имеющим здесь высоту 8—9 м, на небольшой плоской терраске, слегка поднимающейся над уровнем заливного луга. Следы поселения обнаружены в юго-западной части этого урочища на протяжении около 100 м в длину и 70 м в ширину. Среди керамики встречаются обломки горшков с прямым неорнаментированным венчиком без отгиба. В глине есть примесь песка и шамота. Кроме того, найдены обломок жаровни с невысоким бортиком и фрагмент плоской глиняной крышки. Шурфовка показала, что культурный слой из песчанистого чернозема толщиной до 35 см перевернут распашкой. При раскопках, вероятнее всего, можно рассчитывать лишь на ямы с культурными остатками.
Поселение у с. Плешивец находится на берегу р. Псел, напротив села, на возвышенной площадке под высоким скатом берега. Площадка поднимается над уровнем воды на 8—10 м и выступает дуговидно в сторону реки. Протяжение вдоль берега около 300 м, ширина 100 м. В сборах на поверхности обнаружена керамика такого же характера, что и у с. Рашево: обломки горшков с прямыми венчиками, обломки жаровен с бортиком и плоских крышек. Культурный слой поселения сильно испорчен современным строительством.
Особенно интересным оказалось поселение у с. Курган Азак в урочище Вишневое. Это урочище расположено в 300 м к северу от городища Азак роменской культуры. Оно представляет собой находящуюся у подножия плато площадку, поднимающуюся на 1 —1,5 м над заливным лугом. Площадка имеет вид полукруга, занимающего около 200—250 м вдоль подошвы склона и вступающего в пойму на 150 м. Осмотр поселения и шурфов-ка позволили определить сравнительную сохранность и значительную насыщенность культурного слоя, залегавшего в песчаном черноземе до глубины 0,5—0,6 м. В заложенной у края площадки траншее длиной 20 м оказалось большое количество крупных обломков керамики, развалы отдельных сосудов. Основной тип представляют крупные толстостенные горшки с корпусом, расширяющимся от днища к поясу приблизительно на середине высоты, и прямо .поднимающимися к верхнему краю стенками, переходящими в венчик с прямым краем, чаще всего без всякого орнамента. Перелом корпуса бывает острореберным или округленным. Верхняя часть корпуса прямая или слегка скошенная внутрь. Шейка либо совсем не выражена, либо едва намечена. Обрез венчика в большинстве случаев плоско срезан, иногда слегка утолщен с наружной стороны. В еди-ничных случаях на обрезе венчика встречается орнамент в виде слабо рельефных пальцево-ногтевых отпечатков или насечек. Примесь в тесте составляет грубый шамот, выступающий на поверхности зернами. Встречаются также сосуды с заглаженной поверхностью. Цвет сосудов обычно рыжевато-коричневый или серовато-желтый с бурыми пятнами. Среди других типов посуды выделяются жаровенки с прямым бортиком и круглые плоские крышки. Кроме керамики и костей животных, встретились крупные комья железных шлаков, песчаниковый точильный камень для точки полукруглого долота, часть точильного бруска.

Продолжение следует...

Вопрос о памятниках славян середины — третьей четверти I тысячелетия н. э. продолжает привлекать пристальное внимание историков и археологов. Определенные успехи достигнуты за последние годы при изучении территории правобережной днепровской лесостепи, южной части правобережного Полесья, а также Верхнего Поднепровья и Подесенья. Основные результаты исследований подытожены в недавно вышедшей монографии П. Н. Третьякова. По ряду признаков памятники V—VII вв. на обширной территории оказываются весьма близкими и родственными между собой, но в то же время имеют определенные локальные отличия, позволяющие наметить отдельные культурные ареалы. В качестве таковых П. Н. Третьяков выделяет памятники типа Корчак и тясминской группы на правобережье и памятники на средней Десне и Сейме. Этой же теме локального районирования раннесредневековых культур Поднепровья посвящена статья Э. А. Сымоновича. Он выделяет два основных культурных варианта, из которых один определен им как лесостепной (на материалах лесостепного правобережья), а другой — как лесной (памятники к югу от Припяти, в Южной Белоруссии и на Десне).
Наиболее неясным остается вопрос о характере памятников, заполняющих на территории днепровской левобережной лесостепи хронологический промежуток между Черняховскими памятниками и началом распространения славянской культуры волынневского и роменско-боршевского типов. К V—VII вв. н. э. здесь относятся клады бронзовых вещей и отдельных предметов, среди которых видное место занимают украшения с эмалями. В большинстве своем они найдены в низких припойменных местах, на невысоких песчаных урочищах, у берегов рек, озер и стариц. Количество находок бронзовых вещей раннего средневековья оказалось здесь по сравнению с другими территориями Поднепровья весьма значительным. Некоторые исследователи расценивают эти находки как памятники обитавшего здесь славянского населения — антов, или русов.
Однако поселений и могильников, которые могли бы быть сопоставлены с кладами и отдельными бронзовыми вещами, известно очень мало. К ним относятся весьма неясные впускные погребения в курганах у хут. Березовка и у с. Поставмуки, а также погребения с сожжением в урнах у с. Артюховка. Из поселений можно упомянуть лишь один пункт у с. Бе-седовка, исследованный Е. В. Махно.
Такое состояние источников позволило И. И. Ляпупгкину высказать мысль об историко-культурной лакуне в левобережье V—VII вв. н. э. и о появлении здесь славянского населения сравнительно поздно, не ранее VIII в., со времени распространения памятников роменского типа. И. И. Ля-пунгкин подчеркивает случайный характер найденных вещей V—VII вв., их несвязанность с местами оседлости: «Время V—VII вв. характеризуется отдельными вещами и кладами, найденными случайно. Остатки поселений и могильников этой поры пока не известны». Такой вывод казался тем более убедительным, что автор сам в течение ряда лет производил систематические разведки по бассейнам основных рек левобережья. Ему удалось собрать и систематизировать огромный, для своего времени почти исчерпывающий материал, касающийся памятников различных периодов железного века — от скифской поры до великокняжеского времени. «Поиски продолжаются,— пишет он,— они идут разными путями: одни продолжают вести полевые изыскания, другие пытаются отыскать их путем логических умозаключений. Однако успехами похвастаться пока нельзя. Все остается по-старому. До сего времени не найдено ни одного поселения, ни одного могильника, которые с полной достоверностью можно было бы связать с этой порой, хотя отдельные вещи и целые комплексы вещей этого времени в области левобережья давно известны».
В ходе работ над изучением периодов поздней бронзы и скифского времени в левобережной лесостепи нам пришлось встретиться с группой памятников, имеющих непосредственное отношение к затрагиваемому вопросу и определенным образом изменяющих сложившееся представление.

Продолжение следует...