НАХОДКА 1928 г. у г. НОВЫЕ СЕНЖАРЫ

Массивная прямоугольная пластинка поврежденная, с остатками ткани с одной стороны, размерами 9 X 4,5 см.
Мелкие обломки неопределенной вещи. Один из них представляет удлиненную пластинку размерами 5 X 2,5 см, с загнутым краем, украшенную рядом рельефных концентрических кружков, обрамленных двумя парами рельефных линий.
Стеклянные и другие изделия. Полусферический граненый кубок из белого стекла с желтоватым оттенком. Поверхность сплошь украшена вогнутыми гранями: шестиугольными (верхних три ряда), пятиугольными (четвертый ряд), округлыми (пятый ряд у дна). Дно представляет собой вогнутый диск. Высота 9 см.
Горло и днище сосуда, по-видимому кувшина, из тонкого зеленого стекла, округлобокого, с коротким горлом, переходящим в высокий фигурный венчик, с вогнутым днищем. По свидетельству находчиков, сосуд имел «ушко». Высота около 22 см, высота горла 8 см, диаметр горла 4 см.
Стеклянные, смальтовые и карнеолевые бусы (всего 17). Стеклянные: 3 мелкие синие чечевицевидные, синяя цилиндрическая, зеленоватая биконическая. Смальтовые: мелкие чечевицевидные (2 —черного цвета, 2 — кирпичного); 6 —белыми «глазками» (шарообразная черная, цилиндрическая темно-серая, бочонкоподобная коричневая, 3 цилиндроподобные кирпичного цвета, из них две соединены). Карнеолевые желтого цвета — круглая и полукруглая. Большая сферическая халцедоновая (?) бусина черепахового цвета с темными полосами диаметром 3,5 см.
Рядом с вещами обнаружены истлевшие кости коня: всего свыше 30 обломков (5 коренных зубов, 2 обломка нижней челюсти, скалистая часть височной кости, фрагмент ребра., 2 обломка деформированного предплечья — все перечисленные кости имели следы зеленой окиси от лежавших рядом металлических вещей, 2 фрагмента надколенной чадгечки, 2 эпифиза голени, 3 эпифиза путового, венечного и копытного суставов)
Ново-Сенжарские находки можно разделить на пять категорий: 1) предметы личного убора (серьги, подвески, браслеты, перстни, пряжка и наконечник ремня, бусы) и туалета (зеркальце); 2) оружие (сабля, наконечники стрел, обрывок кольчуги); 3) предметы конского снаряжения (удила, стремена, пряжки и бляшки сбруи); 4) посуда (стеклянные кубок и кувшин); 5) византийские монеты. Золотые бляшки относятся либо к первой, либо ко второй категориям.
Вещевой комплекс, включающий оружие и конское снаряжение, а также кости коня, свидетельствует против интерпретации находки как клада; он характерен для погребального инвентаря, в частности погребального инвентаря воина. Поэтому наиболее вероятно предположение, что Ново-Сенжарская находка представляет собой остатки захоронения. Отсутствие среди остеологического материала костей человека можно объяснить по-разному. Костяк человека мог не сохраниться или, будучи плохой сохранности, остаться незамеченным. Отсутствие костей человека можно объяснить и особым характером памятника (кенотаф с захоронением коня?). Ценные золотые украшения и предметы убора, золотые монеты, перстень-печать, сабля — знак воинского достоинства, дорогие в то время стеклянные сосуды — все эти вещи говорят о том, что их владельцем был знатный дружинник. Не должны нас удивлять и украшения. Эти памятники изобра-зительного искусства свидетельствуют, что в эпоху раннего средневековья знатные мужчины носили ожерелья, серьги и другие украшения.
Монеты, бывшие в составе инвентаря, чеканенные в период от 602 по 668 (646?) г. н. э., датируют погребение концом VII в. н. э. Хронологически и типологически находка относится к группе памятников перещепинского типа (Малое Перещипино, Макуховка, Келегеи, Вознесенка, Глодосы). Обстоятельства открытия и состав этих богатейших находок Украины свидетельствуют о том, что по крайней мере часть из них происходит из погребений.
Предметы дружинного убора и снаряжения, а также украшения относятся к типам изделий, широко распространенным в Поднепровье и Северном Причерноморье, на Северном Кавказе и в Венгрии, а в отдельных случаях и за пределами этих областей. По-видимому, значительная их часть была изделиями местных мастеров. К числу привозных изделий относятся византийские монеты, очевидно, стеклянные сосуды и перстень-печать. Аналогичные два перстня известны в составе Мерсийского клада визан-тийских изделий, найденного в Малой Азии.
Как уже упоминалось, находку у г. Новые Сенжары связывали и с кочевниками, и со славянами. Определить с достаточной точностью, представителю каких племен принадлежало захоронение, трудно из-за широкой распространенности вещей типа найденных. Кроме того, недостаточно ясны детали погребального обряда.

НАХОДКА 1928 г. у г. НОВЫЕ СЕНЖАРЫ

Проволочный перстень с низким кольцевидным гнездом, украшенным по бокам двумя парами спаянных шариков зерни (вставка в гнезде не сохранилась) . Диаметр 2,2 см, вес 3,8 г.
Перстень-печать в виде массивного кольца, украшенного «бисерной резьбой», к которому на шарике зерни припаяна шестилепестковая розетка с полусферической чашечкой внутри. Край чашечки окружен проволочным валиком и имеет два штифтика — лапки для закрепления камня. Диаметр кольца 2,4 см, высота перстня вместе с гнездом 3,5 см, вес 19,29 г.
Наконечник на ремень щитовидной формы. Спаян из двух пластинок — нижней плоской и верхней с загнутыми краями. У середины нижнего края есть отверстие для гвоздика, крепившего ремень, истлевшие остатки которого частично сохранились. С обеих сторон наконечник украшен тисненым орнаментом. На лицевой стороне — волютообразный узор в виде «бегущей спирали», на тыльной стороне в центре помещено «сердце», заполненное чешуйчатым орнаментом, окруженное треугольниками, полу-месяцами, изображениями «летящих птиц». Размеры 2,8 X 3,2 см, вес 12,05 г.
Семь кусков узкой витой ленты, возможно нагрудного украшения, общей длиной 97 см, весом 28,01 г.
Полусферическая подвеска с пластинчатым Д-образным ушком, диаметром 1,2 см, весом 0,7 г.
Накладные бляшки, большей частью поврежденные, тонкие листовые с загнутыми краями; многие имеют по две-три дырочки для прикрепления к предметам, которые они украшали. Среди бляшек пять трехлепестковых — 2,5 X 2 см; три овалоподобные — 2 X 1,5 см; одна овальная — 3,1 X 1,2 см; одна прямоугольная в двух обломках, с тисненым «цветочным» орнаментом, в рубчатой рамке — 4 X 3 см; одна сегментовидная (фрагментированная) с тисненым орнаментом, в рубчатой рамке — 2,6 X 1 см; одна ромбовидная с закругленными концами,, с тисненым орнаментом в виде псевдозерни — 4,5 X 1,5; две ромбовидные (в семи обломках) с закругленными концами — 5X2 см; шесть фрагментов аморфных бляшек. Общий вес бляшек 11,97 г.
Семь византийских солидов хорошей сохранности: один — Фоки (602—610 гг. н. э.), четыре — Ираклия с сыновьями (631 — 641 гг. н. э.), два — Константа Р (641—668 гг. н. э.). Монеты Константа II чеканены, вероятно, до 646 г. н. э.
Изделия из серебра. Пряжка в виде квадратной рамки, округлой в сечении, с подвижным четырехгранным язычком, с клювовидно загнутым концом. Размеры 3,5 X 3,8 см. Вес 18,2 г.
Бляшки-накладки на сбрую (18 целых и 2 обломка). Из них 16 полусферических диаметром 2 см и высотой 1,4 см и 2 полусферические с удлиненной «втулкой» диаметром 2—3,2 см. Края бляшек загнуты в середину и плотно прилегают к внутренней поверхности стенок, выложенных тонкой листовой бронзой. На двух бляшках сохрани-лись остатки бронзовых Л-образных петель, припаянных к верхушке бляшки изнутри и служивших для прикрепления бляшек к ремню. Сохранилось также пять подобных петелек отдельно от бляшек. Общий вес бляшек 73,75 г.
Изделия из бронзы. Обломок зеркальца, с одной стороны гладко отполированного, а с другой — украшенного рельефным орнаментом в виде окружности, внутри и извне которой проходят изогнутые линии, образующие многоугольную звезду. Диаметр около 6 см.
Изделия из железа. Обломки сабли шириной 2,5 см с остатками деревянных ножен. На обломке рукоятки, на головке гвоздика, сохранился кусочек листовой золотой накладки.
Наконечники стрел (15 и несколько обломков) трехлопастные, черенковые, большей частью поврежденные. Из них 10 — узкие, длиной 4—7 см, 5 — широкие, длиной 3—4 см. Последние — с дырочкой в нижней части сегментовидных лопастей (свистящие в полете). На некоторых из стрел сохранились остатки древка.
Мелкий обрывок кольчуги из круглых колец.
Части массивных удил (пять фрагментов): половина удил с остатками костяного псалия (?) и средней петлей второй их половины; обломок внешней части удил с остатками двух бронзовых петелек; две подобные бронзовые петельки.
Части двух стремян. Одно из них с широкой ровной подножной пластинкой шириной 3,5 см, которая загибается под прямым углом вверх и на половине высоты переходит в круглую в разрезе дужку. Дужка вверху изогнута в виде петли. Подножная пластинка имеет снизу продольный рельефный валик. Высота 16 см. От другого стремени сохранилась подножная пластинка шириной 2,5 см.
Пряжки от сбруи (шесть трапециевидной формы, сильно поврежденные, разных размеров). Из них три большие высотой 4 см, на одной сохранились остатки ткани, на другой — ремня и бронзового щитка (?); одна несколько меньше, высотой 3,5 см, с остатками бронзового щитка (?); две — небольших размеров, одна из них высотой 2,5 см, от другой сохранился обломок со следами щитка (?).

НАХОДКА 1928 г. у г. НОВЫЕ СЕНЖАРЫ

Среди памятников Среднего Поднепровья VI—VIII вв. одной из наиболее ярких групп являются клады драгоценных изделий. Из поднепровских кладов, составляющих несколько хронологических и типологических групп, могут быть выделены памятники, представляющие собой не клады в прямом смысле слова, а остатки погребений. К ним относится и так называемый Ново-Сенжарский, или Зачепиловский, «клад», найденный в 1928 г. на Полтавщине.
Обнаруженные в составе «клада» византийские монеты были сразу же определены Н. П. Бауером и впоследствии несколько раз упоминались в нумизматической литературе К Остальные вещи остались неопубликованными. Тем не менее Ново-Сенжарский (Зачепиловский) «клад» привлекался исследователями в ряде археологических работ. В. А. Гринченко рассматривает его как погребение и ссылается на него при перечислении аналогий вещам из Вознесенки. Г. Ф. Корзухина зачисляет находку в группу богатых кочевнических погребений. М. Ю. Брайчевский относит эту находку к числу восточнославянских кладов, содержащих большое количество привозных изделий. Наконец, мы привлекали этот «клад» в качестве аналогии в публикации Глодосского памятника.
В связи с тем, что вещи Ново-Сенжарской находки погибли в период Отечественной войны, единственным источником для суждения о них являются архивные материалы, хранящиеся в Научном архиве Института археологии АН УССР . К описанию вещей приложены фотографии 6 монет и 12 вещей (двух серег, подвески, перстня, пряжки, наконечника ремня и шести бляшек), а также рисунок наконечника стрелы. Фотографии остальных вещей, очевидно, утеряны. Опись предметов находки имеется также в Полтавском музее. Две фотографии (одна — 44 вещей в крупном масштабе и другая — стеклянного сосуда) хранятся в архиве Ленинградского отделения Института археологии АН СССР.
Вещи были найдены на окраине с. Зачепиловки, в 3 км от г. Новые Сенжары Полтавской области.
Изделия из золота (темно-желтого цвета, высокой пробы 92—96). Две серьги (парные) представляли собой несомкнутое проволочное кольцо с утолщением в нижней части и отростками вверху и внизу кольца. На нижний отросток над утолщением кольца надеты и припаяны к нему два колечка из шести спаянных шариков зерни. Ниже колечек на отросток в свое время была, очевидно, надета бусина, как и на верхний короткий отросток. Диаметр серег 1,8 и 2,2 см, вес 3,75 и 3,63 г.
Две другие (парные) серьги также представляли собой несомкнутое проволочное кольцо с утолщением в нижней части, но имели не два, а три отростка. Верхний, внешний, отросток сильно изогнут. Два нижних отростка расходятся в противоположные стороны от утолщенной части кольца. Внутрь кольца направлен короткий отросток с загнутым концом вниз от кольца отходит длинный прямой отросток, на который была надета, по словам находчиков, бусина из аметиста (сдана отдельно от серьги). По-видимому, в свое время бусы были надеты и на два других отростка. Диаметр серег 2 и 2,5 см.
Серьги, возможно, имели подвески. Конструктивную основу подвесок составляют ажурные треугольные рамки. Изготовлены они из литой фигурной проволоки, отдельные участки которой имеют шарообразную или биконическую форму. Боковые стороны подвесок состоят из двух подобных фигурных лроволок и третьей гладкой, проходящей между ними. Фигурная проволока опущена также и с вершины подвесок до половины их высоты. На месте вершин треугольной рамки впаяны три круглых цилиндрических гнезда. Такие же два гнезда впаяны посредине основания рамки; сверху к ним припаяно третье гнездо яйцевидной формы. К гнездам, размещенным на основании рамки, подвешены на шарнирах (стерженьках, продетых в две петельки) конусообразные гнезда. Основания этих гнезд с лицевой стороны подвески имели оправы для вставок. Оправа центрального гнезда — высокая цилиндрическая, боковых гнезд — в виде низкого проволочного валика. Внизу гнезда оканчивались небольшими отростками (сохранились на двух гнездах одной из подвесок). Во всех гнездах подвесок вставки отсутствуют. На гладкие проволоки боковых сторон подвесок были надеты подвижные колечки из шести спаянных шариков зерни. Сохранилось четыре колечка на одной из проволок. На лицевой стороне шарики зерни были припаяны также к основанию ушка на вершине подвески, между тремя центральными гнездами и на петельках шарниров. Общая высота подвесок (без серег) 6,4 см, ширина основания 4,6 см, вес 26,21 и 25,24 г.
Два массивных проволочных браслета с несомкнутыми расширенными концами и валикообразным утолщением посредине. Диаметры 7 и 6,8 см, вес 42,01 и 44,24 г.

В целом округлые и биконические сосуды типа Пеньковки коренным образом отличаются от вытянутых и почти непрофилированных сосудов типа Колочина и Тушемли. Однако отдельные формы с ребром и сравнительно слабо выраженной профилировкой, известные на некоторых памятниках типа Пеньковки, а также несколько биконических сосудов, найденных на Десне (Кветунь, Посудичи), позволяют говорить о взаимном влиянии культур северного и южного ареала. Особенно ощутимы связи этих культур на левобережье Днепра, где в последнее время открыт ряд новых памятников в бассейнах Сулы и Пела. Пеньковские сосуды проникают на левобережье далеко на восток, найдены они и при раскопках салтовского могильника на Северском Донце. Точно так же памятники северного ареала продвигались к югу и, возможно, с этим движением связаны находки в Поднепровье северных балтеких вещей с выемчатыми эмалями. Несмотря на некоторые точки соприкосновения, различия керамических комплексов Пеньковки и Колочина — Тушемли настолько велики, что нельзя согласиться с П. Н. Третьяковым в том, что «реберчатая керамика, характерная для ранних тясминских, надпорожских и верхнебугских поселений, могла иметь лишь верхнеднепровское происхождение». Этому выводу П. Н. Третьякова противоречит еще то обстоятельство, что пеньковская керамика, по-видимому, имела некоторые местные корни.
Многие исследователи отрицают полностью связь между керамикой типа Пеньковки и керамическим комплексом черняховской культуры30. Однако среди лепной керамики черняховской культуры значительное место, занимают сосуды с округлым и биконическим туловом, в общих чертах близкие пеньковским. Особенно часто эти сосуды встречаются в северных районах распространения черняховских памятников — в северной части Среднего Поднепровья, бассейнах Южного и Западного Буга (Компаний, Шуровка, Косаново, Бовшив, Рипнев и др.). Черты сходства между Черняховскими и пеньковскими памятниками суммированы Э. А. Сымоновичем. Следует отметить, что в черняховских комплексах сосуды, близкие пеньковским, составляют лишь незначительную часть и никогда не бывают представлены в чистом виде. По-видимому, только часть населения, оставившего Черняховскую культуру, приняла впоследствии участие в создании культуры типа Пеньковки. Население начала второй половины I тысячелетия восприняло лишь некоторые местные черты, в частности биконические формы керамики. Точно так же славянские племена на западе и северо-западе славянского мира восприняли биконические сосуды эпохи переселения народов и создали своеобразные формы керамики, например торновский тип сосудов, характерный для лужичан в междуречье Одера и Эльбы, и ребристые формы сосудов в северной части Польши.
На нескольких памятниках типа Пеньковки встречены единичные сосуды, относящиеся к типу Корчак, например на поселении у с. Семенки на Южном Буге. Гораздо больше на пеньковских памятниках керамики типа Луки-Райковецкой. Она появляется на сравнительно ранних поселениях (Луг I и II около Пеньковки), сосуществует с типично пеньковскими биконическими и округлобокими сосудами в одних комплексах и постепен-но вытесняет их. На более поздних памятниках (поселения у сел Самчинцы, Коржовка, Макаров Остров) лепные и гончарные сосуды типа Луки-Райковецкой господствуют, хотя изредка еще попадаются старые биконические формы. Так как керамика типа Луки-Райковецкой типологически не связывается с пеньковской посудой, а имеет прямые генетические корни в керамике типа Корчак, то приходится признать, что более северная славянская культура постепенно проникает в область распространения пеньковских памятников и подчиняет их себе. Дальнейшее развитие славянской культуры южного ареала было прервано в конце I тысячелетия нашествием кочевых племен.
Различия в керамике трех локальных групп памятников середины и начала второй половины I тысячелетия н. э., известных в Верхнем и Среднем Поднепровье, нельзя объяснить разным уровнем развития культуры и экономики, как это пытается делать Э. А. Сымонович35. Каждая из этих групп отличается особенностями материальной культуры, имеет особое происхождение, свой путь развития и находится в определенных отноше-ниях со славянской культурой конца I — начала II тысячелетия н. э., что является решающим при постановке вопроса об этнической принадлежности археологических культур второй половины I тысячелетия.

Последовательная преемственность керамики типа Корчак и достоверно славянской посуды конца I — начала II тысячелетия н. э., которая прослеживается и по типологическому развитию керамики, и по стратиграфическим наблюдениям, тесная связь этой керамики с культурой западных славян, распространение корчакских памятников на территории с древней славянской гидрономикой — все это несомненно доказывает славянскую принадлежность памятников с керамикой типа Корчак.
Э. А. Сымонович сближает корчакские сосуды с сосудами из городища Колочин. Помимо «общего стиля» керамики, который выражается в наличии «удлиненно-баночных форм», что само по себе еще очень неопределенно, он указывает на отдельные формы биконических сосудов и сосудов с валиком под венчиком, встреченные в Корчаке. Первая из этих форм представлена в Корчаке сравнительно низкими и широкими сосудами с резко выраженной биконичностью. Она не имеет ничего общего с колочин-скими высокими сосудами с ребром в средней части тулова и почти цилиндрическим верхом. Вторая особенность — валик под венчиком сосуда — встречается в Корчаке на горшках с .выпуклыми плечиками и туловом, а не на баночных, почти непрофилированных сосудах, как в Колочине. «Плечистость» сосудов из Корчака имеет гораздо большее значение, чем склонен думать Э. А. Сымонович, так как это один из характерных признаков поздней славянской керамики. Сосуд корчакского профиля, который упоминает Э. А. Сымонович, был найден около Колочинского городища и принадлежал именно завоевателям, уничтожившим это городище; никакого отношения к керамическому комплексу Колочина он не имеет. Но самое существенное различие между корчакской и колочинской керамикой заключается в их дальнейшей судьбе: развитие сосудов типа Корчак привело к возникновению средневековой славянской керамики, тогда как развитие колочинской керамики было прервано распространением чуждой культуры.
Южнее ареала памятников типа Корчак, в Среднем Поднепровье и по верхнему течению Южного Буга в начале второй половины тысячелетия н. э. были распространены памятники третьей группы — типа Пеньковки. На наиболее ранних памятниках этой группы (в урочище Молочарня на р. Тясмин, на некоторых поселениях Надпорожья, у сел Семенки и Гайворон на Южном Буге и др.) основной формой керамики являются сосуды с округлым или биконическим туловом. В отличие от двух предшествующих групп керамики у сосудов типа Пеньковки высота почти равна их наибольшему диаметру, поэтому они не кажутся такими удлиненными, как сосуды типа Корчак или Колочин. Наибольшее расширение у пеньковских сосудов обычно находится на середине высоты, а диаметры дна и горла у них почти равны, от этого сосуды производят впечатление или шаровидных или, при выраженном перегибе тулова, ребристых. Большинство сосудов имеет короткий и прямой или отогнутый наружу венчик, а биконические сосуды часто бывают совсем без венчика. Некоторые сосуды под горлом украшены налепным валиком.

Материалы верхнего слоя Тушемли связываются с более ранними слоями на этом же городище и с другими ранними памятниками Смоленщины, принадлежавшими несомненно балтскому населению.
Связь этого материала с более поздней славянской культурой не прослеживается. Поэтому П. Н. Третьяков считает, что «группировка восточных балтов, обитавшая в Верхнем Посожье, была потеснена, а может быть, и разгромлена славянским населением». В результате этого разгрома в середине или конце VIII в. городища балтов были сожжены, а на местах их славяне стали хоронить своих покойников в длинных курганах. «Керамика, происходящая из длинных курганов, совсем не похожа на посуду местных балтов. Это сосуды с отчетливо профилированной шейкой, нередко орнаментированные по плечикам гребенчатыми штампами». Такая же картина наблюдается в Акатове, где над могильником с керамикой, близкой посуде Тушемли и Колочина, были насыпаны курганы, содержавшие совсем другую, хорошо профилированную посуду.
Такой же разрыв между культурой типа Колочин — Тушемля и достоверной славянской роменско-боршевской культурой существует и в южной части Верхнего Поднепровья. Так, в Колочине «посуда позднейшего времени, видимо, принесенная чуждыми племенами, разорившими городище, также резко отличается своими особенностями от обоих типов горшков середины I тысячелетия н. э.». Эта посуда позднейшего времени представлена горшками с хорошо выраженными плечиками и сковородками ромен-ского облика. Завоевателям, принесшим эту посуду, принадлежала и полуземлянка с печью-каменкой, открытая Э. А. Сымоновичем около Колочинского городища. Точно так же керамика могильника у с. Кветунь на Десне, аналогичная колочинской, по мнению П. Н. Третьякова, заметно отличается от роменской. Следовательно, и в южной части Верхнего По-днепровья в последних веках I тысячелетия н. э. происходит смена населения, что признает и Э. А. Сымонович. Здесь, так же как и в северной части Верхнего Поднепровья, культура местного, дославянского, населения вытесняется пришлой славянской культурой.
Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, бассейнов Сожа, Десны и Березины позволил В. Н.Топорову и О. Н. Трубачеву прийти к выводу, что с самой отдаленной древности основным этническим компонентом на исследуемой территории вплоть до бассейна Припяти и Сейма на юге были балты. Значительное количество балтийских гидронимов и сплошной, довольно равномерный характер их распределения свидетельствуют об относительно недавнем пребывании балтов на этой территории — еще в первых веках II тысячелетия н. э. Постепенно это балтское население было ассимилировано славянами. Этот вывод лингвистов полностью согласуется с археологическими материалами: во всем Верхнем Поднепровье до последних веков I тысячелетия н. э. существуют единообразные памятники, а затем распространяется отличная от них культура славян.
Археологические памятники середины и начала второй половины I тысячелетия н. э., характеризующиеся сосудами типа Корчак, были распространены на правобережье Днепра, южнее Припяти, до Западного Буга. Сосуды типа Корчак представлены высокими стройными горшками с коническим туловом, слегка суженным горлом и коротким, почти прямым венчиком. В отличие от посуды типа Колочина и Тушемли все горшки кор-чакского типа имеют наибольшее расширение в верхней части тулова и у них определенно выражены плечики. Но наиболее существенной особенностью керамики типа Корчак является ее непосредственная генетическая связь с более поздней, несомненно славянской керамикой конца I — начала II тысячелетия н. э. Эта преемственность хорошо прослеживается по материалу городища Хотомель и ряда памятников, раскопанных в последние годы в окрестностях Житомира. Здесь, около с. Корчак, исследовано несколько поселений с очень однородной и наиболее типичной керамикой ранних форм. На более поздних поселениях у сел Буки и Тетеревка наряду с типичной корчакской керамикой появляются сосуды с более отогнутым венчиком, сильно выраженными плечиками, иногда несколько приземистые. На этой керамике изредка появляется ямочный орнамент по венчику и волнистый по тулову. На еще более позднем поселении в урочище Шумск на р. Гнилопяти, относящемся уже к концу I тысячелетия я. э., господствуют сосуды развитых форм, с сильной профилировкой верхней части (керамика типа Луки-Райковецкой). На этом же поселении появляются примитивные типы гончарной посуды, которые позднее распространены на памятниках времени Киевской Руси.
Ранние сосуды типа Корчак на правобережье Днепра, отличающиеся строго выдержанной формой и определенными пропорциями, очень близки сосудам пражского типа, распространенным в южной части Польши, в Чехословакии, на территории ГДР, в Югославии и Румынии. Наибольшее сходство обнаруживают самые ранние сосуды пражского типа и типа Корчак, известные далеко не по всему ареалу этой жерамики. В дальнейшем в различных районах развитие керамики пражского типа шло несколько иными путями, чем развитие корчакских сосудов, но всюду оно привело к созданию средневековой славянской керамики. Различия в посуде проявляются уже в материалах VII—VIII вв., и сосуды типа Луки-Райковецкой имеют аналогии лишь в Болгарии и Румынии. Поэтому сравнение более поздних и развитых вариантов керамики Украины с сосудами западнославянских земель, ведущее к утверждению различий между пражской и корчакской керамикой, неправомерно. Однородность пражской и корчакской керамики была большей в ранний период; позднее, в VII—-IX вв., становится заметно разделение славянской керамики на локальные группы, а не нивелировка ее, как считают П. Н. Третьяков и Э. А. Сымонович.

Памятники середины и начала второй половины I тысячелетия н. э.г. известные к настоящему времени в бассейне верхнего и среднего течения Днепра, четко делятся на три локальные группы. Это, во-первых, памятники типа Колочина — Тушемли в Верхнем Поднепровье, Подеоенье и бассейне Березины, во-вторых, памятники типа Корчак, распространенные на правобережье Днепра, южнее Припяти (Житомирщина и Волынь), и, в-третьих, памятники типа Пеиьковки, занимающие области по Днепру вплоть до Надпорожья и по верховьям Южного Буга. Различия между этими локальными группами проявляются прежде всего в самом, массовом и характерном материале — в лепной керамике. Остальные стороны материальной культуры изучены еще не в должной мере и судить об> их локальных особенностях пока трудно.
Различные типы лепных сосудов этого времени имеют четко очерченные ареалы, в каждом из которых господствуют удивительно единообразные формы сосудов. На севере, в Верхнем Поднепровье, в бассейнах Десны и Березины распространены высокие тюльпановидные сосуды с раструбообразной верхней частью и усеченно-конической нижней и сосуды с такой же нижней половиной и почти цилиндрическим верхом. Обе эти формы очень близки, различие между ними состоит лишь в более резком перегибе, образующем ребро в средней части сосудов второй формы. Сосуды обеих форм имеют всегда наибольшее расширение в средней части тулова, у них совсем нет плечиков.
П. Н. Третьяков делит территорию распространения сосудов этого типа на две культурные области: в южной части Верхнего Поднепровья и по Десне были распространены, по его мнению, памятники типа Колочина,. которые он считает славянскими, а в северной части — памятники типа Тушемли, принадлежавшие балтам. Различие между керамикой северной, и южной областей П. Н. Третьяков видит в отсутствии сосудов с ребром в верхнем слое городища Тушемля, хотя и признает близость в керамике и в общем характере сооружений между городищами Тушемля и Колочин . Но городища Тушемля и Колочин датируются несколько по-разному:
Колочинское городище относится к VI—VIII вв., верхний слой городища Тушемля — к IX в. Этим, очевидно, и объясняется различие в их керамике. На памятниках, одновременных Колочину, распространенных в северной части Верхнего Поднепровья, на Смоленщине, реберчатые сосуды хорошо известны (Лахтеевское и Демидовское городища, городище и могильник у с. Акатово). Е. А. Шмидт, исследовавший Акатовский могильник и Демидовское городище под Смоленском, находит ближайшие аналогии сосудам из этих памятников среди керамики из верхнего слоя городища Тушемля и Колочинского городища. В верхнем слое Банцеровщинского городища под Минском, керамику которого П. Н. Третьяков сближает с керамикой верхнего слоя Тушемли, наряду с тюльпановидными сосудами тушемлинского облика известны и сосуды с ребром. Таким образом, и в северной, и в южной частях Верхнего Поднепровья распространены однотипные сосуды, однако при этом «изменение форм керамики идет по пути изживления реберчатых форм», на что совершенно справедливо указывает П. Н. Третьяков.

О НЕКОТОРЫХ ВИЗАНТИЙСКИХ МОТИВАХ В ДРЕВНЕРУССКОЙ СКУЛЬПТУРЕ

Светская тематика композиций, возможно утверждавших идею могущества киевского князя, не противоречит культовому назначению исчезнувшего здания (подтверждением этому служат плиты церкви Малой Митрополии с симметричными птицами, грифонами и сфинксами 32; рельефы собора св. Марка, где представлены подвиги Геракла и вознесение Александра Македонского; фрески лестниц Киевской Софии; владимиро-суздальская скульптура и т. д.).
Вместе с «гостями из Царягорода», посещавшими Владимиро-Суздальскую Русь, и сюда, несомненно, попадали произведения византийского художественного ремесла. Белокаменная фауна Димитриевского собора во Владимире (1194 —1197) и Георгиевского собора в Юрьеве-Польском (1230—1234) свидетельствует о знакомстве мастеров с византийской резной костью, которая обогащала репертуар древнерусской звериной орнаментики. Композиции на ларцах, помещенные внутри прямоугольных рамок, при сильном увеличении воспроизводились,, на прямо-угольных плитах и легко вписывались в них. На рельефе со слоном (Георгиевский собор) резчик сохранил прямоугольную рамку-валик, которая отсутствует на других рельефах храма.
При использовании моделей владимирские мастера, сохраняя композицию сцен и контуры фигур (на каждой отдельной плите), видоизменяли стилистику в соответствии с местными вкусами. Так, разработка туловищ зверея и птиц — суховатая и натуралистически дробная в византийской резной кости — становится лаконичной и условной в Димитриевюком соборе, обогащенной растительными мотивами — в Георгиевском. Размещение всей массы фигур на плоскостях стен подчинялось специфически местной системе.
Не исключено, что иногда в качестве «шаблонов» использовались не собственно византийские вещи, а их херсонеоские реплики. В XI—XII вв. в Херсонесе, по-видимому, существовали мастерские косторезов, которые, подражая первоначально византийским образцам, наладили собственное производство художественных изделий. Цри раскопках Херсонеса находят накладки от ларцов c изображениями птиц и зверей: орлов, львов, грифов, ланей, кабанов, зайцев. Их количество достигает уже нескольких десятков. От константинопольских шкатулок они отличаются материалом (кость домашних животных, а не слоновая), разнообразием форм накладок (прямоугольные, треугольные, трапециевидные, круглые), сюжетами (только одиночные животные и птицы, без мифологических сцен), отсутствием бордюров из розеток, более схематизированной и плоскостной трак фигур.

О НЕКОТОРЫХ ВИЗАНТИЙСКИХ МОТИВАХ В ДРЕВНЕРУССКОЙ СКУЛЬПТУРЕ

По сравнению со шкатулками в киевском рельефе имеются некоторые отличия. Пантеры замещены львом и львицей, что соответствует мифу о матери Зевса и других олимпийских богов Рее (малоазиатской Кибеле), ездящей на львах. Лев с мордой, повернутой к зрителю, стал на задние лапы, застыв в «геральдической» позе. Дионис, облокотившись на правую руку, полулежит в повозке с высокой резной спинкой. Его одежда скорее средневековая, чем античная (туника с очень широкими рукавами и матерчатой вставкой на груди). Ноги обнажены. На голове появилась диадема.
Трудно сказать, насколько точно следовал местный резчик не дошед-шему до нас византийскому оригиналу. Из-за небольшого размера образца фигуры монументальных шиферных рельефов получились деформированными, с сильно искаженными пропорциями (у Геракла непомерно длинные и массивные руки, туловища львов чересчур коротки). Утрачены естественность движений, пластичность моделировки. Их заменили иератическая скованность, плоскостно-графический стиль. Киевский мастер и не стремился к буквальному повторению византийской модели, к анатомически правильной передаче форм. Его задачей было создание монументаль-ных героико-эпических образов — олицетворений силы и триумфа. Черты условности не помешали своеобразной выразительности обеих сцен. Возможно, их воспринимали как последовательный рассказ о легендарном герое. В жестокой схватке он побеждает льва, а затем неторопливо движется в колеснице, в которую впряжены усмиренные звери.
Исследователи предполагают, что оба рельефа украшали какое-то светское здание, возможно княжеский дворец в Берестове. Более вероятно, что они были вмонтированы во внешние стены несохраиившейся церкви Печорской лавры (по сторонам западного портала), где служили апотро-неями, оберегавшими ОТ злых сил. Оформление фасадов храмов рельефами применяли в Византии и главных центрах византийской экспансии (рельефы над западным входом церкви Малой Митрополии в Афинах, IX— X вв.; рельефы западного и северного фасадов собора св. Марка в Венеции, XI—XII вв.).

Продолжение следует...

О НЕКОТОРЫХ ВИЗАНТИЙСКИХ МОТИВАХ В ДРЕВНЕРУССКОЙ СКУЛЬПТУРЕ

При раскопках около северного зеленчукского храма (нос. Нижний Архыз Карачаево-Черкесии) найдена украшенная розетками узкая пластинка — часть фриза шкатулки. Из раскопок 1958—1959 гг. в Новогрудке происходит накладка с тем же орнаментом из розеток в кругах.
Сцены на византийских ларцах, по-видимому, послужили источником композиций на двух известных шиферных рельефах из Киева. Б. А. Рыбаков датирует эти парные плиты концом XI — началом XII в. В персонаже, который раздирает пасть льва, он видит Геракла или, что менее вероятно, Самсона. Второй «загадочный» рельеф он признает изображением матери богов, фригийской богини Кибелы, едущей на львах. Сопоставление с византийскими ларцами позволяет уточнить смысл обоих рельефов. В декоре ларцов видное место занимают похож-дения Геракла и сцены из цикла Диониса (Вакха).
Первым подвигом Геракла было его единоборство с немейским львом. На шкатулках этот эпизод фигурирует многократно. Он со ответствует описанию Аноллодора (вторая половина II в. до н. э.), которое можно считать литературным источником композиции. Подобные сюжеты на ларцах сходны с барельефами саркофагов римского времени. Поза Геракла, который, шагнув навстречу хищнику, разрывает ему пасть, и развевающийся за его единой плащ сближают киевский рельеф со сценой иа шкатулке XI— XII вв. из Национального музея Флоренции. Иногда в композицию Геракл со львом, как и на рельефе, включали дерево, что видим на ларцах X—XI вв. из музея Ареццо и Нти Пале в Париже, а также на византийском гребне из слоновой кости XI в. из раскопок Саркела — Белой Вежи. Деревья близки но форме своих листьев.
В сцепе на второй плите представлен Дионис в прямоугольной повозке, запряженной львом и львицей. Литературным источником композиции «шествие Диониса», видимо, послужила эллинистическая поэма о его приключениях. Аналогичные сцены вырезаны на пластинке слоновой кости конца X — начала XI в. из Музея Чивико в Венеции и на ларце того же времени из Музея Виктории и Альберта в Лондоне. На крышке последнего помещены персонажи из свиты Диониса: два кентавра, играющие на флейте и свирели, и три танцующие менады, близкие фигурам на римских саркофагах нз Ватикана. На ларцах Дионис представлен в образе красивого полуобнаженного юноша. Вьющиеся волосы, пряди которых падают ему на груды стянуты повязкой. Дионис сидит в повозке, которую везут две пантеры. В правой руке он держит кнут (вероятно, видоизмененный жезл Вакха — тирс). Прообразы этой сцены находим в античных памятниках, например на мраморном рельефе Берлинского музея. Здесь Дионис вместе с Ариадной движется в колеснице, в которую впряжены две пантеры. Ему предшествует вереница танцующих менад и сатиров.

Продолжение следует...

Новые »